Ēģiptes Marijas dzīvesstāsts (IV-V gs.)

Sv.Zosima un Ēģiptes Marija

Kādā Palestīnas klosterī Cezarejas apkaimē dzīvoja sirdsskaidrais mūks Zosima. Jau bērnībā atdots klosterī, viņš tajā bija vadījis garīgo cīņu līdz 53 gadu vecumam, kad viņu samulsināja iedoma: ”Vai pat vistālākajā tuksneša vietā atrastos kāds svēts vīrs, kas mani pārspētu atturībā un darbos?”

Kolīdz viņš tā bija iedomājies, viņam parādījās Kunga Eņģelis un teica: ”Tu, Zosima, priekš cilvēku mēra neesi peļami cīnījies, taču starp cilvēkiem nav neviena taisnā (Rom. 3, 10). Lai tu saprastu, cik daudz vēl ir dažādu un augstāku glābšanās veidu, izej no šīs mītnes kā Abrahāms no sava tēva mājas (1.Moz. 12, 1) un ej uz klosteri, kas atrodas pie Jordānas”.

Tūlīt pat abba Zosima izgāja no klostera un, sekojot Enģelim, nonāca Jordānas klosterī, un apmetās tur dzīvot.

Šeit viņš ieraudzīja sirmgalvjus, kas patiesi atmirdzējuši ticības varoņdarbos. Abba Zosima sāka atdarināt svēto inoku garīgo darbību.

Tā pagāja daudz laika un pietuvojās Lielais gavēnis. Klosterī pastāvēja tradīcija, kuras dēļ Dievs tad nu arī bija atvedis šurp sirdsskaidro Zosimu. Lielā gavēņa pirmajā svētdienā igumens kalpoja Dievišķo liturģiju, visi ņēma dalību pie Kristus Visšķīstās Miesas un Asinīm, pēc tam ieturēja vieglu maltīti un atkal sapulcējās baznīcā.

Pēc lūgšanām un noteikta skaita paklanīšanās līdz zemei veikšanas, sirmgalvji, izlūgušies viens otram piedošanu, saņēma igumena svētību un, kopīgi dziedot psalmu ”Tas Kungs ir mans Gaišums un mans Pestītājs: no kā man bīties? Tas Kungs ir manas dzīvības Sargātājs: no kā man baiļoties? (Psal. 26, 1),” atvēra klostera vārtus un devās tuksnesī.

Katrs no viņiem ņēma līdzi pieticīgu ēdiena daudzumu, cik kuram bija vajadzīgs, citi neņēma līdzi tuksnesī pilnīgi neko un pārtika no saknēm. Inoki pārgāja pāri Jordānai un izklīda tuksnesī pēc iespējas tālāk viens no otra, lai neredzētu kā kurš gavē un cīnās.

Kad beidzās Lielais gavēnis, Pūpolu svētdienā inoki atgriezās klosterī ar savas garīgās cīņas augļiem (Rom. 6, 21.-22), veikuši savas sirdsapziņas pārbaudi (1. Pēt. 3, 16.). Pie tam, neviens nevienam nejautāja, kā kurš pūlējies un veicis savu garīgo cīņu.

            Tajā gadā arī abba Zosima, pēc klostera ieražas, pārgāja pāri Jordānai. Viņš vēlējās ieiet dziļāk tuksnesī, lai satiktu kādu no svētajiem un dižajiem vecajiem, kas tur glābās un lūdzās par visu pasauli.

            Viņš gāja pa tuksnesi 20 dienas un reiz, kad viņš dziedāja 6. stundas psalmus un veica ierastās lūgšanas, pēkšņi pa labi no viņa parādījās it kā cilvēka ķermeņa ēna. Viņu pārņēma šausmas, domājot, ka redz dēmonisku rēgu, taču, pārkrustījies, viņš atmeta bailes un, pabeidzis lūgšanu, pagriezās uz ēnas pusi un ieraudzīja pa tuksnesi staigājošu kailu cilvēku, kura ķermenis bija melns no saules svelmes, bet izdegušie īsie mati izbalojuši kā jēra vilna. Abba Zosima kļuva priecīgs, jo šo dienu laikā nebija redzējis nevienu dzīvu būtni, un tūdaļ pat devās viņa virzienā.

            Taču, tiklīdz kailais tuksneša iemītnieks ieraudzīja viņam tuvojošos Zosimu, tas tūdaļ metās bēgt. Abba Zosima, aizmirsis savu vecuma nespēku un nogurumu, paātrināja gaitu. Taču drīz viņš spēku izsīkumā apstājās pie izžuvuša avota un ar asarām sāka lūgties cīnītāju, kas arvien attālinājās: „Kāpēc bēdz no manis, grēcīgā sirmgalvja, tu, kas glābies šajā tuksnesī. Pagaidi mani, nespējīgo un necienīgo, un sniedz man savas svētās lūgšanas un svētību Kunga dēļ, kurš nekad ne pret vienu nejuta riebumu.”

            Nezināmais, nepagriežoties pret Zosimu, viņam atkliedza: ”Piedod, abba Zosima, nevaru pagriezties un rādīties tavai sejai: es taču esmu sieviete un, redzi, man nav nekāda apģērba, ar ko apsegt miesas kailumu. Taču, ja vēlies palūgties par mani, lielo un nožēlojamo grēcinieci, pasvied man savu apmetni, ar ko piesegties, tad varēšu pieiet pie tevis pēc svētības”.

            „Viņa nevarētu zināt manu vārdu, ja ar svētumu un nezināmiem garīgiem varoņdarbiem nebūtu iemantojusi gaišredzības dāvanu no Kunga”, - padomāja abba Zosima, steidzot izpildīt viņas lūgumu.

            Apsegusies ar apmetni, garīgā cīnītāja pievērsās Zosimam: „Kamdēļ gan tev, Zosima, ienācis prātā runāt ar mani, grēcīgu un neprātīgu sievieti? Ko gan tu gribi no manis iemācīties, ka, spēkus netaupot, esi tam veltījis tik daudz pūļu?”

            Bet viņš, krītot uz ceļiem, lūdza viņas svētību. Arī viņa tāpat paklanījās viņa priekšā, un abi ilgu laiku viens otram lūdza: „Svētī”. Visbeidzot cīnītāja teica: „Abba Zosima, tev pienākas svētīt un lūgties, jo tu esi pagodināts ar priesterības kārtu, un daudzus gadus, stāvot Kristus altāra priekšā, pienes Tam Kungam Svētās Dāvanas”. 

Šie vārdi sirdsskaidrajam Zosimam vēl jo vairāk iedvesa šausmas. Ar dziļu nopūtu viņš tai atbildēja: „Ak, garīgā māte! Ir acīmredzams, ka no mums abiem tu vairāk esi pietuvojusies Dievam, nomirdama pasaulei. Tu zināji manu vārdu un nosauci mani par priesteri, nekad agrāk mani neredzējusi. Pēc tev piešķirtā mēra tev tad nu arī pienākas mani svētīt, Kunga dēļ”.

            Beidzot piekāpusies Zosimas neatlaidībai, sirdsskaidrā sacīja: „Slavēts lai ir Dievs, kas grib, lai visi cilvēki izglābtos”. Abba Zosima atbildēja: „Āmen”, un viņi piecēlās no zemes. Cīnītāja atkal sacīja Zosimam: „Kamdēļ tu, tēvs, esi atnācis pie manis, grēcinieces, kurai nav neviena laba darba? Taču, redzams, Svētā Gara žēlastība tevi vadījusi sniegt vienu pakalpojumu, kas vajadzīgs manai dvēselei. Vispirms saki man, tēvs, kā tagad dzīvo kristieši, kā aug un plaukst svētās Dieva Baznīcas?”

            Abba Zosima viņai atbildēja: „Jūsu svēto lūgšanu dēļ Dievs dāvājis Baznīcai un mums visiem pilnīgu mieru. Bet arī tu, mana māte, uzklausi necienīgā sirmgalvja lūgumu, Dieva dēļ, palūdzies par visu pasauli un mani, grēcinieku, lai mana staigāšana pa tuksnesi nebūtu neauglīga”.

            Svētā cīnītāja teica: „Tēvs Zosima, tev, kas esi garīdzinieka kārtā, drīzāk piederas lūgties par mani un par visiem. Tamdēļ jau tev tā dota. Katrā ziņā, visu, ko man pavēlēsi, to ar centību izpildīšu, paklausot Patiesībai no tīras sirds”.

            To teikusi, svētā pagriezās uz austrumiem un, paceļot rokas un skatienu uz debesīm, čukstus sāka lūgties. Sirmgalvis redzēja, kā viņa pacēlās gaisā elkoņa tiesu no zemes. Redzot šo brīnumu, viņš krita zemē uz sava vaiga un dedzīgi lūdzās, neuzdrīkstoties izrunāt neko citu, kā vien „Kungs, apžēlojies!”

            Viņa dvēselē iezagās iedoma – vai tik tas nav rēgs, kas viņu ved maldināšanā? Sirdsskaidrā cīnītāja, pagriezusies, piecēla viņu no zemes un sacīja: „Kamdēļ tevi, abba Zosima, tā mulsina iedomas? Es neesmu rēgs. Es esmu grēcīga un necienīga sieviete, kaut arī svētā kristība mani aizsargā.”

            To pateikusi, viņa sevi apzīmēja ar krusta zīmi. To redzot un dzirdot, sirmgalvis ar asarām krita pie svētās cīnītājas kājām: „Lūdzu tevi, Kristus, mūsu Dieva dēļ, neslēp no manis savas dzīves garīgo cīņu, bet izstāsti visu, lai visiem darītu redzamu Dieva varenību. Jo es ticu Dievam, manam Kungam. Viņā arī tu dzīvo, un tāpēc es tiku sūtīts šajā tuksnesī, lai Dievs visus tavus gavēšanas darbus darītu redzamus pasaulei.”

            Un svētā vientuļniece teica: „Tēvs, es mulstu tev stāstīt par saviem bezkaunīgajiem darbiem. Jo tad tev no manis būs jābēg, aizverot acis un ausis, kā bēg no indīgas čūskas. Bet tomēr, tēvs, es tev izstāstīšu, nenoklusējot nevienu savu grēku, bet tu, ļoti lūdzu, nepārstāj lūgties par mani, grēcinieci, lai iemantoju uzdrīkstēšanos Tiesas Dienā.

***

Esmu dzimusi Ēģiptē, divpadsmit gadu vecumā pametu vecākus un devos uz Aleksandriju. Tur es pazaudēju savu šķīstību un nodevos nevaldāmai un neapmierināmai netiklībai. Vairāk kā septiņpadsmit gadus es neierobežoti nodevos grēkam, to visu darot bez jebkādas atlīdzības. Es neņēmu naudu, ne tāpēc, ka būtu bagāta. Es dzīvoju nabadzībā un pelnīju iztiku, vērpjot dziju. Es domāju, ka visa dzīves jēga ir apmierināt miesas kārības.

            Tā dzīvojot, reiz es ieraudzīju daudz ļaužu, kuri devās no Lībijas un Ēģiptes uz jūru, lai ar kuģi dotos tālāk uz Jeruzālemi, uz Svētā Krusta Pacelšanas svētkiem. Arī man sagribējās doties kopā ar viņiem. Taču nevis Jeruzālemes un svētku dēļ, bet gan – piedod, tēvs, - lai būtu vairāk vīriešu, ar kuriem nodoties izvirtībai. Tā es uzkāpu uz kuģa.

            Tici man, tēvs, tagad es pati brīnos, kā jūra pacieta manu izlaidību un netiklību, kā zeme neatvēra savu muti un dzīvu nenoveda ellē mani, kas tik daudzas dvēseles samaitājusi un pazudinājusi... Bet, acīmredzot, Dievs, kurš negrib grēcinieka nāvi un lielā pacietībā gaida atgriešanos, gribēja arī manu grēknožēlu. 

            Tā es nonācu Jeruzalemē, un līdz svētkiem katru dienu nodevos nešķīstībai, tāpat kā uz kuģa.

            Kad pienāca svētie Kunga Godājamā Krusta Pacelšanas svētki, es, kā iepriekš, staigāju, ievilinot grēkā jaunekļu dvēseles. Redzot, ka visi ļoti agri devās uz baznīcu, kurā atradās Dzīvudarošais Koks, kopā ar visiem es iegāju baznīcas priekšnamā. Kad pienāca Svētā Krusta Pacelšanas stunda, es gribēju kopā ar visiem cilvēkiem ieiet baznīcā. Ar lielām pūlēm tikusi līdz durvīm, es, nožēlojamā, centos iespraukties iekšā. Bet, kolīdz uzkāpu uz sliekšņa, mani atturēja kāds Dieva spēks, neļaujot ieiet, un atmeta mani tālu no durvīm, kamēr visi citi cilvēki iegāja netraucēti. Es iedomājos, ka varbūt sava sievietes vājuma dēļ nevaru izspraukties cauri pūlim, un atkal centos ar elkoņiem izgrūstīt cilvēkus, lai tiktu līdz durvīm. Bet, lai kā pūlētos – es nevarēju ieiet. Tiklīdz mana kāja pieskārās baznīcas slieksnim, es apstājos. Baznīca visus pieņēma, nevienam neliedzot ieiet, bet mani, nožēlojamo, neielaida. Tā tas bija trīs vai četras reizes. Mani spēki izsīka. Es atkāpos un nostājos stūrī baznīcas priekšā.

            Tad es sajutu, ka tie ir mani grēki, kas neļauj man skatīt Dzīvudarošo Koku. Manu sirdi aizskāra Kunga žēlastība, un es sāku raudāt un grēku nožēlā sist sev pie krūtīm. No sirds dziļumiem pienesot Kungam nopūtas, es savā priekšā ieraudzīju Vissvētās Dievadzemdētājas ikonu un vērsos pie viņas ar lūgšanu: „Ak, Jaunava, Valdniece, kas esi dzemdējusi miesā Dievu – Vārdu! Zinu, ka neesmu cienīga uzlūkot Tavu ikonu. Pienākas man, nīstamai netiklei, būt tavas šķīstības atraidītai un būt tev pretīgai, bet zinu arī to, ka tāpēc Dievs kļuva par cilvēku, lai sauktu grēciniekus uz grēku nožēlu. Palīdzi man, Visšķīstā, lai man tiek atļauts ieiet baznīcā. Neliedz man redzēt to Koku, pie kura miesā bija krustā piesists Kungs, kurš izlējis savas nevainīgās asinis arī par mani, grēcinieci, par manu atbrīvošanu no grēka. Pavēli, Valdniece, lai atveras man durvis paklanīties svētajam Krustam. Esi man droša Aizgādne no tevis Piedzimušā priekšā. Apsolu Tev no šī brīža vairs neapgānīt sevi ne ar kādu miesas nešķīstību, bet tiklīdz ieraudzīšu Tava Dēla Krusta Koku, novērsīšos no pasaules un tūlīt pat iešu turp, kurp Tu, Aizgādne, vadīsi mani.”

            Kad es biju tā lūgusies, pēkšņi sajutu, ka mana lūgšana ir uzklausīta. Atmaigusi ticībā, un cerot uz Žēlsirdīgo Dievadzemdētāju, es atkal pievienojos tiem, kas devās iekšā baznīcā, un neviens mani neatgrūda un netraucēja ieiet. Es gāju bailēs un trīsās, kamēr aizgāju līdz durvīm un tapu cienīga redzēt Dzīvudarošo Kunga Krustu. 

            Tā es iepazinu Dieva noslēpumus un to, ka Dievs ir gatavs pieņemt grēku nožēlniekus. Es kritu pie zemes, palūdzos, skūpstīju svētlietas un izgāju no baznīcas, steidzoties atkal nostāties savas Aizgādnes priekšā, kur es biju devusi savu solījumu. Stāvot uz ceļiem ikonas priekšā, es lūdzos:

            „Ak, Vismīlošā mūsu Valdniece, Dievadzemdētāja! Tu neesi ienīdusi manu necienīgo lūgšanu. Lai slavēts Dievs, kas ar Tevi pieņem grēcinieku nožēlu. Ir pienācis laiks man piepildīt solījumu, kurā Tu biji mana Aizgādne. Tagad, Valdniece, vadi mani uz grēku nožēlas ceļa”.

            Un, lūk, vēl nepabeigusi savu lūgšanu, es dzirdu balsi, kas runā it kā no tālienes: „Ja pāriesi pāri Jordānai, tad atradīsi svētlaimīgu mieru”.

            Tajā brīdī es noticēju, ka šī balss uzrunāja mani, un raudot saucu Dievadzemdētājai: „Kundze Valdniece, neatstāj mani, nešķīsto grēcinieci, bet palīdzi man!”, - un tūdaļ izgāju no baznīcas pagalma un devos prom. Kāds cilvēks man iedeva trīs vara monētas. Par tām es nopirku trīs maizes, un no pārdevēja uzzināju ceļu uz Jordānu.

            Saulrietā es nonācu pie svētā Jāņa Kristītāja baznīcas Jordānas tuvumā. Vispirms baznīcā paklanījusies, es tūdaļ nokāpu pie Jordānas un ar tās svēto ūdeni nomazgāju seju un rokas. Pēc tam svētā Jāņa Priekšteča baznīcā es saņēmu Visšķīstos un Dzīvudarošos Kristus Noslēpumus, apēdu pusi no vienas maizes, uzdzēru svēto Jordānas ūdeni un tonakt gulēju zemē pie baznīcas. No rīta netālu atradusi nelielu laivu, es tajā pārcēlos pāri upei uz otru krastu, un atkal karsti lūdzos savai Aizgādnei, lai Viņa mani vada kā pašai labpatīk. Uzreiz pēc tam es aizgāju uz šo tuksnesi”.

            Abba Zosima jautāja sirdsskaidrajai: „Cik gan gadu, mana māt, pagājis kopš tā laika, kad tu apmeties šajā tuksnesī?” – „Es domāju, - viņa  atbildēja, - ir pagājuši 47 gadi, kopš izgāju no Svētās Pilsētas.”

            Abba Zosima atkal jautāja: „Kas tev ir vai ko tu šeit atrodi sev par barību, mana māte?” Un viņa atbildēja: „Kad es pārcēlos pāri Jordānai, man bija līdzi divas ar pusi maizes, tās pamazām sakalta un pārakmeņojās, un, ēdot pa mazai tiesai, daudzus gadus pārtiku no tām”. 

            Abba Zosima atkal jautāja: „Vai tiešām visus šos gadus esi pavadījusi bez slimībām? Un neesi cietusi nekādus kārdinājumus no pēkšņām iedomām un kārdinājumiem?” – „Tici man, tēvs Zosima, - atbildēja sirdsskaidrā, - septiņpadsmit gadus esmu pavadījusi šajā tuksnesī, cīnoties ar savām iedomām it kā ar mežonīgiem zvēriem... Kad es sāku ēst, tūdaļ man piestājās iedoma par gaļu un zivīm, pie kurām biju pieradusi Ēģiptē. Man gribējās arī vīnu, tāpēc, ka daudz tiku to dzērusi, būdama pasaulē. Turpretim šeit man bieži nebija pat vienkārša ūdens un pārtikas, es nežēlīgi cietu no slāpēm un izsalkuma. Es cietu arī vēl stiprākas nelaimes: mani pārņēma vēlme pēc netiklām dziesmām, es pat it kā tās dzirdēju, samulsinot savu sirdi un dzirdi. Raudot un sitot sev pie krūtīm, es atcerējos apsolījumus, kurus devu, dodoties tuksnesī, svētās Dievadzemdētājas, manas Aizgādnes, ikonas priekšā, un es raudāju, lūdzot aizdzīt dvēseli plosošās iedomas. Kad lūgšanu un raudāšanas dēļ manī notika grēku nožēla, es redzēju Gaismu, kas spīdēja no visām pusēm, un tad vētras vietā mani apņēma milzīgs klusums.

Piedod, tēvs, kā lai tev izsūdzu netiklās iedomas? Manas sirds iekšienē iedegās kaislīga uguns un mani visu dedzināja, modinot iekāri. Kad man parādījās nešķīstas iedomas, es metos zemē un it kā redzēju, ka manā priekšā stāv Pati Vissvētā Aizgādne un tiesā mani, kas pārkāpusi dotos solījumus. Tā, guļot zemē uz sava vaiga dienu un nakti, es necēlos, kamēr atkal nebija notikusi grēku nožēla un mani nebija ieskāvusi tā pati svētīgā Gaisma, kas padzina ļaunās un mulsinošās iedomas.

Tā es dzīvoju šajā tuksnesī pirmos septiņpadsmit gadus. Tumsa aiz tumsas, bēda aiz nelaimes ielenca mani, grēcīgo. Taču kopš tā laika un arī tagad Dievadzemdētāja, mana Palīdzētāja mani vada itin visā”.

Abba Zosima atkal jautāja: „Vai tiešām tev šeit nevajadzēja ne ēdiena, ne apģērba?”

Viņa atbildēja: „Manas maizes izbeidzās, kā jau teicu, šo septiņpadsmit gadu laikā. Pēc tam es sāku pārtikt no saknēm un tā, ko varēju iegūt tuksnesī. Kleita, kas man bija mugurā, kad pārgāju pāri Jordānai, sen saplīsusi un sairusi. Pēc tam man daudz nācās ciest gan no svelmes, kad mani dedzināja karstums, gan ziemas, kad drebēju no aukstuma. Cik reižu es nokritu zemē kā mirusi. Cik reižu biju nebeidzamā cīniņā ar dažādām nelaimēm, bēdām un kārdinājumiem. Bet kopš tā laika un līdz pat šai dienai Dieva spēks neredzami un daudzveidīgi saglabāja manu grēcīgo dvēseli un pazemīgo miesu. Pārtiku un apsedzos ar Dieva vārdu, kas visu satur (5. Moz. 8, 3), jo ne no maizes vien cilvēks dzīvo, bet no katra vārda, kas nāk no Dieva mutes (Mat. 4, 4; Lūk. 4, 4) un tie, kam nav piesega, apvilks akmeņus (Ījab. 24,8 ), ja novilks veco cilvēku (Kol. 3, 9). Atminoties, no cik daudziem grēkiem un ļaunuma mani paglāba Dievs, es tajā radu neizsīkstošu barību.”

Kad abba Zosima dzirdēja, ka svētā cīnītāja runā pēc atmiņas no Svētajiem Rakstiem – no Mozus un Ījaba grāmatām un Dāvida Psalmiem, - viņš sirdsskaidrajai jautāja: „Kur, mana māt, tu iemācījies psalmus un citas grāmatas?”

Noklausoties šo jautājumu, viņa pasmaidīja un atbildēja tā: „Tici man, Dieva cilvēk, kopš tā laika, kad pārgāju Jordānu, neesmu redzējusi nevienu citu cilvēku, izņemot tevi. Grāmatas arī agrāk nekad neesmu mācījusies, nedz arī dzirdējusi baznīcas dziedāšanu, nedz Dievišķo lasīšanu. Tikai Pats Dieva Vārds, dzīvais un visradošais, māca cilvēku visādā gudrībā (Kol. 3, 16). Lai nu kā, būs gana, jau visu savu dzīvi esmu tev liecinājusi, bet ar ko sāku, ar to arī beidzu, Dieva Vārda iemiesošanās dēļ lūdzu tevi – svētais tēvs, lūdzies par mani, lielo grēcinieci.

Un vēl lūdzu tevi mūsu Pestītāja, mūsu Kunga Jēzus Kristus dēļ – visu, ko tu esi dzirdējis no manis, nestāsti nevienam, līdz kamēr Dievs nepaņems mani no zemes. Un izpildi to, ko es tev tagad teikšu. Nākamgad Lielajā gavēnī neej pāri Jordānai, kā to nosaka jūsu mūku ieraža.”

Abba Zosima atkal izbrīnījās, ka svētajai cīnītājai ir zināma arī viņu klostera kārtība, kaut arī viņš par to nebija minējis ne vārda.

„Abba, - turpināja sirdsskaidrā, – paliec klosterī. Lai nu kā, ja gribēsi iziet no klostera, tu to nevarēsi... Un kad pienāks Kunga Noslēpumu pilnā Vakariņa svētā Lielā ceturtdiena, ieliec svētajā traukā Kristus, mūsu Dieva Dzīvudarošo Miesu un Asinis, un atnes man. Gaidi mani tajā Jordānas krastā, tuksneša malā, lai es, atnākusi, varētu saņemt Svētos Noslēpumus. Bet tēvam Joanam, jūsu klostera igumenam, pasaki tā: esi nomodā par sevi un savu ganāmo pulku (1. Tim. 4.16). Bet negribu, ka tu viņam to teiktu tagad, bet tad, kad to norādīs Kungs”.

To pateikusi un vēlreiz izlūgusies aizlūgšanas, sirdsskaidrā pagriezās un aizgāja tuksneša dziļumā. 

Sirmgalvis Zosima visu gadu aizvadīja klusēšanā, neuzdrīkstēdamies nevienam darīt zināmu, ko Dievs viņam bija atklājis, un pazemīgi lūdzoties, lai Dievs viņu darītu cienīgu vēlreiz ieraudzīt svēto cīnītāju.

Kad atkal pienāca svētā Lielā gavēņa pirmā nedēļa, sirdsskaidrais Zosima slimības dēļ bija spiests palikt klosterī. Tad viņš atcerējās sirdsskaidrās pravietiskos vārdus par to, ka viņš nevarēs iziet no klostera. Pēc dažām dienām sirdsskaidrais izdziedinājās no savas kaites, tomēr līdz Ciešanu nedēļai palika klosterī. 

Tuvojās Svētā Vakariņa atceres diena. Tad abba Zosima izpildīja, kas viņam bija likts – vēlu vakarā viņš izgāja no klostera Jordānas virzienā un apsēdās krastā gaidīt. Svētā nesteidzās, un abba Zosima lūdza Dievu, lai Viņš tam neliegtu tikšanos ar cīnītāju. 

Beidzot sirdsskaidrā atnāca un apstājās otrā upes malā. Priecādamies, sirdsskaidrais Zosima piecēlās un slavēja Dievu. Viņam prātā ienāca doma: kā viņa bez laivas varēs pārcelties pāri Jordānai? Taču sirdsskaidrā, pārkrustījusi Jordānu, sāka ātri iet pa ūdens virsu. Kad sirmgalvis gribēja viņai paklanīties, viņa tam aizliedza, saucot no upes vidus: „Ko gan tu dari, tēvs? Tu taču esi priesteris, vareno Dieva Noslēpumu nesējs.”

Pārgājusi pāri upei, sirdsskaidrā tēvam Zosimam teica: „Svētī, tēvs”. Viņš tai atbildēja ar trīsām, šausmās par brīnumaino redzējumu: „Patiešām Dievā nav melu, kurš apsolījis pielīdzināt Sev visus, kas šķīstīsies, cik vien tas iespējams mirstīgajiem. Slava Tev, Kristu mūsu Dievs, kas caur Savu svēto kalponi esi man parādījis, cik tālu es atpalieku no pilnības mēra.”

Pēc tam sirdsskaidrā lūdza viņam nolasīt „Es ticu” un „Mūsu Tēvs”. Pēc lūgšanām, saņēmusi Svētos Bijājamos Kristus Noslēpumus, viņa pacēla rokas pret debesīm un trīsās ar asarām izteica svētā Simeona lūgšanu: „Kungs, lai nu tavs kalps aiziet mierā, kā tu esi sacījis, jo manas acis ir redzējušas Tavu Pestīšanu”. 

Pēc tam sirddskaidrā atkal vērsās pie sirmgalvja un teica: „Piedod, tēvs, izpildi vēl vienu manu lūgumu. Ej tagad uz savu klosteri, bet nākošajā gadā nāc pie tā izžuvušā strauta, kur mēs pirmo reizi ar tevi sarunājāmies.” „Ja vien man būtu iespējams, - atbildēja abba Zosima, - tev nemitīgi staigāt līdzi, lai skatītu vaigā tavu svētumu.” Sirdsskaidrā atkal lūdza sirmgalvim: „Lūdzies, Dieva dēļ, lūdzies par mani un atceries manu nožēlojamību.” Un, apzīmējusi Jordānu ar krusta zīmi, viņa, kā iepriekš, pārgāja ūdenim un izzuda tuksneša tumsā. Bet sirmgalvis Zosima atgriezās klosterī gara līksmībā un trīsās, un tikai vienu sev pārmeta, ka nebija pajautājis sirdsskaidrās vārdu. Taču viņš cerēja nākamgad beidzot uzzināt arī viņas vārdu. 

Pagāja gads un abba Zosima atkal devās uz tuksnesi. Lūdzoties viņš nonāca pie izžuvušā strauta, un tā austrumu pusē viņš ieraudzīja svēto cīnītāju. Viņa gulēja mirusi, rokas, kā pienākas, salikusi uz krūtīm, seju pavērsusi pret austrumiem. Abba Zosima ar savām asarām nomazgāja viņas pēdas, neuzdrīkstoties pieskarties viņas ķermenim. Viņš ilgi raudāja par aizmigušo cīnītāju un sāka dziedāt psalmus, kas pienākas sērās par taisna cilvēka nāvi, un lasīt apbedīšanas lūgšanas. Taču viņš šaubījās, vai sirdsskaidrajai būs tīkami, ja viņš to apraks. Tiklīdz viņš to bija iedomājies, tā ieraudzīja, ka pie viņas galvas ir uzraksts: „Abba Zosima, šajā vietā apglabā pazemīgās Marijas ķermeni. Atdod pīšļus pīšļiem. Lūdz Dievu par mani, aprīļa pirmajā dienā aizmigušo, pašā pestījošo Kristus Ciešanu naktī, pēc Dievišķā Svētā Vakarēdiena saņemšanas.”

Izlasījis šo uzrakstu, abba Zosima vispirms izbrīnījās, kurš gan varēja to izdarīt, jo pati cīnītāja neprata rakstīt. Taču viņš priecājās, ka beidzot bija uzzinājis viņas vārdu. Abba Zosima saprata, ka sirdsskaidrā Marija, toreiz pie Jordānas no viņa rokām saņēmusi Svētos Noslēpumus, vienā mirklī bija nogājusi savu tālo tuksneša ceļu, kuru viņš, Zosima, bija gājis divdesmit dienas, un tad tūlīt pat stājusies Dieva priekšā. 

Slavējis Dievu un slacījis asarām zemi un sirdsskaidrās ķermeni, abba Zosima sev teica: „Jau pienācis laiks, sirmgalvi Zosima, izpildīt to, kas tev pavēlēts. Bet kā gan tu, nožēlojamais, varēsi izrakt kapu, ja tev nekā nav pa rokai.” To pateicis, viņš ieraudzīja netālu guļošu nogāztu koku, paņēma to un sāka rakt. Taču zeme bija pārāk sausa. Lai kā viņš raka, sviedriem līstot, tomēr neko nespēja izdarīt. Iztaisnojies, abba Zosima ieraudzīja pie sirdsskaidrās Marijas ķermeņa stāvam milzīgu lauvu, kas laizīja viņas pēdas. Sirmgalvi pārņēma šausmas, taču viņš apzīmēja sevi ar krusta zīmi, ticot, ka paliks neskarts svētās cīnītājas lūgšanu dēļ. Tad lauva sāka pieglausties sirmgalvim, un abba Zosima, iededzies garā, pavēlēja tam izrakt kapu, lai atdotu zemei svētās Marijas ķermeni. Paklausot viņa vārdam, lauva izraka bedri, kurā tad arī tika apglabāts sirdsskaidrās ķermenis. Izpildījuši nolikto, katrs aizgāja savu ceļu: lauva – uz tuksnesi, bet abba Zosima – uz klosteri, teikdams un slavēdams Kristu, mūsu Dievu.

Nonācis klosterī, abba Zosima pavēstīja mūkiem un igumenam, ko bija redzējis un dzirdējis no sirdsskaidrās Marijas. Visi brīnījās, dzirdot par Dieva varenību, un bijībā, ticībā un mīlestībā noteica turēt sirdsskaidrās Marijas piemiņu un godāt viņas aizmigšanas dienu. Abba Joans, klostera igumens, paklausot sirdsskaidrās vārdiem, klosterī ar Dieva palīdzību izlaboja to, kas pienācās. Abba Zosima, tajā pašā klosterī vēl padzīvojis Dievam tīkamu dzīvi un nodzīvojis gandrīz līdz simts gadiem, šeit pabeidza savu zemes dzīvi un pārgāja mūžīgajā dzīvē. 

Tā brīnumaino stāstu par sirdsskaidrās Marijas dzīvi mums ir nodevuši senie cīnītāji no svētā visuslavējamā Kunga Priekšteča Jāņa teicamā klostera, kas atradās pie Jordānas. Šis vēstījums sākotnēji nav bijis pierakstīts, taču ticis svēto sirmgalvju godbijīgi nodots mācekļiem no skolotājiem.

Es pats, - saka svētītājs Sofronijs, Jeruzalemes arhibīskaps (piemiņa 11. martā), Dzīvesstāsta pirmais pierakstītājs, - visu, ko savā kārtā būdams esmu saņēmis no svētajiem tēviem, esmu nodevis tālāk rakstiskā vēstījumā. 

Dievs, kas dara lielus brīnumus un ar lielām dāvanām atlīdzina visiem, kas ticībā pie Viņa vēršas, lai apbalvo arī visus tos, kas lasa un klausās, un mums šo vēstījumu ir nodevuši, un lai dara mūs cienīgus saņemt labo daļu kopā ar svētlaimīgo Ēģiptes Mariju un visiem svētajiem, kas Dievapcerē un ar saviem darbiem Dievam pa prātam darījuši kopš laiku laikiem. Dosim arī mēs slavu Dievam, mūžīgajam Ķēniņam, lai arī mēs taptu cienīgi iemantot žēlastību Jēzus Kristus, mūsu Kunga Tiesas Dienā. Viņam pienākas visa slava, gods, vara un pielūgšana līdz ar Tēvu un Vissvēto un Dzīvudarošo Garu tagad, vienmēr un mūžīgi mūžos. Āmen. 

no krievu valodas tulkojis t.Toms Šiklovs

ЖИТИЕ ПРП. МАРИИ ЕГИПЕТСКОЙ ДЛЯ ДЕТЕЙ

Племя сарацин-кочевников в пятом веке было настоящим бичом Божиим для христиан Палестины. Их летучие отряды внезапно налетали на селения, грабили, жгли, убивали и так же быстро исчезали в пустыне, словно это были привидения, а не люди.

Сторож на дозорной вышке большого селения заметил вдалеке облачко пыли. Пока он размышлял, что бы это могло быть, облачко росло. Когда сторож увидел в облачке мелькавшие, как короткие молнии, сабли, он забил тревогу, но было поздно. Разбойники влетели в село, врывались в дома, поджигали кровли и полосовали саблями направо и налево.

Вскоре там, где недавно было цветущее селение, дымились пепелища и всюду валялись трупы мужчин, пытавшихся защитить свои семьи.

На пороге одного дома плакал мальчик Зосима. Злодеи убили его родителей. Соседи, сами еле сводившие концы с концами, не могли взять мальчика к себе и отвели его в монастырь. Сострадательный отец настоятель с любовью принял сироту и через какое-то время постриг в монахи. В молитвенных подвигах прошло пятьдесят лет. Мальчик превратился в седовласого старца, постника и молитвенника. Из близлежащих сел и из дальних городов приходили к нему люди за духовным советом.

Лукавый дух долгие годы искушал старца помыслами и соблазнами, пытаясь свести его с молитвенного пути, но отбегал, побежденный. Вкушал ли Зосима пищу, трудился ли на монастырском послушании, в сердце его не умолкала Иисусова молитва, неизменно он пребывал кротким и смиренным.

Но дух зла настойчив и хитер, всевозможные уловки изобретает он, чтобы проникнуть в человеческую душу. Использует малейшую промашку, чтобы свить в душе человека гнездо.

Не отступал дух от Зосимы и чуть не добился успеха.

Завершив иноческое правило, Зосима задумался о себе ночью в келье.

— Есть ли на земле инок, — неосторожно размечтался он, — подобный мне, такой же молитвенник и постник? Сыщется ли человек, который превзошел бы меня в иноческих подвигах?

Сам того не чуя, Зосима искусился грехом гордыни.

Прп. Зосима. Рисунок Анны Кудиновой и Дарьи Шабалиной. Издание Сретенского монастыря, М. 2005.

На помощь Своему избраннику пришел Господь. Еще не окончил Зосима своих горделивых мечтаний, как явился к нему посланный Господом Ангел.

— Зосима, — сказал Ангел затрепетавшему иноку, — ты усердно и доблестно исполняешь свой подвиг. Но есть подвиги гораздо труднее пройденных тобой. Ступай в монастырь, лежащий при реке Иордан, там ты убедишься в справедливости моих слов.

Не смея ослушаться Ангела, Зосима простился с братией родного ему монастыря, и через четыре дня пути перед ним заблестели воды святой реки. Игумен Иорданского монастыря радушно встретил славного Зосиму, отвел ему светлую келью, часто приходил к нему побеседовать о спасении души, о молитвенном подвиге.

В этом монастыре был примечательный обычай. В первую неделю Великого поста за литургией все иноки причащались Святых Христовых Тайн, вкушали немного пищи, затем снова собирались в церкви и после продолжительной коленопреклоненной молитвы выходили за ворота обители с небольшим запасом хлеба и воды. Переправившись за Иордан, они расходились в разные стороны, чтобы в пустынном одиночестве провести Великий пост. Возвратившись в монастырь за неделю до Воскресения Христова, никто из иноков не расспрашивал друг друга, как он провел время в пустыне и чем занимался.

Старец Зосима, как и все иноки, блуждал по пустыне, молясь и предаваясь богомыслию.

К концу третьей недели одиноких странствий Зосима утомился. В прежней обители у него была крыша над головой, а здесь днем палит солнце, ночью где-то вблизи рычит лев и заливисто, пронзительно хохочут шакалы. А то, случается, налетит песчаная буря, ветер швырнет в лицо сухую горсть песка, точно тысячи мелких иголок вопьются в кожу. Томительные часы лежишь на земле, закутавшись до макушки в плащ, пока не уймется буря. Над головой свистит и завывает ветер, а на зубах скрипит песок.

Тягостен с непривычки показался Зосиме этот молитвенный подвиг. Стал он считать дни, оставшиеся до возвращения в монастырь, и даже подумывал, не вернуться ли туда прежде срока. Одно происшествие образумило его.

Чтобы отогнать малодушные помыслы, Зосима пел молитвы шестого часа. Вдруг он вздрогнул: на песке рядом с его тенью четко отпечаталась еще одна человеческая тень. «Должно быть, бесовское наваждение», — подумал старец, еще громче читая молитвы. Но тень не исчезала. Зосима обернулся и невольно попятился. Перед ним стоял человек. Вернее, существо, похожее на человека. Кожа его была темно-коричневого, даже черного, как подгоревший пирог, цвета. Седые, косматые волосы длинными прядями закрывали его грудь и плечи. Человек был голый, ни клочка одежды не было на нем. И все же это был человек.

Глаза, живые человеческие глаза внимательно и чутко смотрели на Зосиму. Не встретив за много дней скитаний по пустыне ни одной человеческой души, Зосима радостно шагнул к диковинному незнакомцу. Но тот проворно отбежал от него подальше.

— Постой, — крикнул Зосима, — не убегай от меня. Остановись. Подойди ближе и скажи: кто ты?

— Я не могу подойти к тебе, — отвечал незнакомец, — ведь я женщина. Дай мне что-нибудь из твоей одежды.

Зосима бросил ей свой заплатанный плащ, женщина закуталась в него и подошла к старцу.

— Благослови меня, — попросил он ее.

— Нет, авва Зосима, — сказала женщина, — благословлять можешь только ты, ведь ты священник, а не я.

Преподобный Зосима не верил своим ушам: как эта женщина, которую он видит впервые, знает его имя и сан. Должно быть, она прозорливая, святая.

— Нет, духовная мать, — возразил Зосима, — я должен смиренно просить у тебя благословения, ибо вижу, что ты человек праведный, на тебе почивает благодать Божия.

Уступая просьбам Зосимы, женщина благословила его и спросила:

— Скажи, как нынче живут христиане и святая Церковь?

— Молитвами святых угодников, — отвечал Зосима, — Церковь благополучна, и слово Божие проповедуется по всей земле невозбранно. А теперь давай помолимся Господу за весь мир и за нас, грешных.

Мариино стояние. Рисунок Анны Кудиновой и Дарьи Шабалиной. Издание Сретенского монастыря, М. 2005.

Женщина повернулась на восток, беззвучно шепча слова молитвы. Молился и Зосима. Вдруг колени его подкосились, и он упал на песок: пустынная праведница оторвалась от земли на целый локоть и стояла на воздухе, словно на каком-то твердом возвышении.

Боже мой, ужаснулся Зосима, ведь это дух, призрак, а я просил у него благословения.

— Напрасно ты смущаешься, отче, — закончив молиться, сказала женщина и подала старцу руку, помогая ему подняться. — Я не призрак. Ты чувствуешь, что рука моя подобна твоей, она из плоти и крови.

Зосима долго молчал, ошеломленный увиденным, и стал настойчиво умолять женщину рассказать ему о себе: кто она, откуда, как оказалась здесь?

— Я не сойду с места, пока не узнаю о твоей жизни. Поверь, мать, я гордился своими подвигами, но они — ничто в сравнении с твоими трудами. Расскажи, поведай мне о себе.

— Что же я могу рассказать тебе? — вздохнула женщина. — Я большая грешница. Я столько зла принесла в мир, посеяла так много семян порока, что и двух жизней не хватит, чтобы отмолить их. Нет, не о чем мне рассказать тебе.

Зосима видел, что в душе женщины живет чувство неподдельного смирения, и продолжал умолять ее. Наконец, женщина согласилась.

— Мне больно рассказывать про свою прошлую, постыдную жизнь, — начала она. — Но я обнажу перед тобой свою душу. Когда ты все узнаешь обо мне, не погнушайся мною, помолись, чтобы я смогла получить милость в день Страшного Суда.

Слушая бесхитростный рассказ пустынницы, скорбел и печалился старец Зосима. Как рано, оказывается, грех может поработить человека и так опутать его тенетами пагубных привычек, что человек поистине находится у греха в плену.

Зосима, ребенком помещенный в монастырь, не знал многих соблазнов мирской жизни, а его собеседница родилась в Египте в небольшом селении и жила там до совершеннолетия. Родители обожали дочурку, мечтали воспитать из нее добронравную, достойную женщину. От проходивших через селение купцов девочка услыхала о богатом и красивом городе Александрии. Он так велик, что его не обойти за неделю; он так богат, что купцы со всего света съезжаются в него, а жить в нем настолько легко, что любой человек, если он не последний тупица, запросто найдет там себе занятие по душе. Слова купцов запали в сердце девочки.

— Неужели я родилась для того, — подумала она, — чтобы красота моя увяла в деревенском захолустье, в этой скучной, глухой дыре? Разве справедливо, когда одни люди получают наслаждения в Александрии, а я осуждена прозябать в неизвестности, всю жизнь возиться с овцами, курами, да прясть шерсть? С того дня все мысли ее были связаны с Александрией. В воображении город представал перед ней прекрасным, сказочным замком, и она любила хвастаться перед подружками, что имя ее прогремит в Александрии.

Поучения отца и матери мечтательница пропускала мимо ушей, стала огрызаться, грубить родителям, и в двенадцать лет она ночью сбежала из дома.

Александрия и в самом деле была велика, богата и красива, и абсолютно равнодушна к провинциалке. Проголодавшись, девочка просила поесть, но пирожники и хлебопеки оплеухами прогоняли ее от своих лотков. Чтобы не помереть с голоду, она предалась пороку и быстро полюбила такую жизнь: днем спать, а ночью прожигать свою жизнь на пирах. Имя ее действительно стало известно всей Александрии, но это была не добрая, а позорная слава распутницы и блудницы.

— Когда мне исполнилось семнадцать лет, — рассказывала подвижница Зосиме, — на набережной, возле знаменитого маяка я встретила толпу народа. «Куда вы идете?» — спросила я. — «На корабль, отправляющийся в Иерусалим на праздник Воздвижения Честного и Животворящего Креста», ответили мне. Отправилась с ними и я. На корабле я нашла разгульную компанию. Ничуть не задумываясь, в какой город плывет судно, мы, упиваясь вином и возбуждая себя непристойными песнями, беззаботно проводили время. И даже, прибыв в святой город, все дни до Воздвижения я провела не в посте и молитве, а в самом грязном разгуле.

В день праздника я вместе со всеми богомольцами, как ни в чем не бывало, пошла в церковь и… не смогла переступить порога. Я сердилась, злилась, но передо мной стояла невидимая преграда, не позволявшая мне войти в храм. Прячась за людей, пригнувшись, я хотела тайком прошмыгнуть в дом молитвы, но незримая стена отсекла меня от шагавшего впереди меня богомольца.

Понапрасну измучав себя, я вышла на паперть и в изнеможении прислонилась к стене. А мимо меня в церковные врата шли и шли люди.

Прп. Мария Египетская. Рисунок Анны Кудиновой и Дарьи Шабалиной. Издание Сретенского монастыря, М. 2005.

— До чего же ты дожила, — сказала я себе самой. — В день Страшного Суда отделят от зерна мякину, чтоб сжечь ее, а ты уже сейчас отделена от всех, ты уже сейчас никому не годный сор. Ты изменила обетам святого крещения, своими грехами ты каждый день распинаешь Христа. Ты уподобилась псам, которым запрещено входить в храм.

На стене паперти висела икона Богородицы.

— Пресвятая Владычица, — вспомнив себя невинной, чистой девочкой, молилась я. — Повели, чтобы я могла войти в церковь и увидеть Честное Древо, на котором был распят Твой Сын. Я более не оскверню мое тело блудом и пойду туда, куда Ты укажешь!

В тот же миг я почувствовала необычайную легкость во всем теле и свободно вошла в храм. Когда я приблизилась к Честному Кресту, слезы раскаяния и умиления хлынули из моих глаз.

Покидая храм, я вновь остановилась перед иконой Богородицы.

— Благодарю тебя, всемилостивая Владычица, — сказала я, — что Ты сжалилась надо мной. Теперь наставь меня на путь покаяния.

— Мария, — источился от иконы струящийся голос, — ступай за Иордан, там ты найдешь свое полное успокоение.

Я вышла из храма. На дороге кто-то сунул мне в руку три медных монетки, на которые я в ближайшей лавке купила три хлебца.

Достигнув на другой день реки Иордан, я омылась в ней, причастилась в церкви Иоанна Предтечи Святых Христовых Тайн и удалилась в пустыню, где и обитаю до сего дня. Сорок семь лет назад я оставила Иерусалим.

— Что же ты ела в эти годы?

— Хлебы, которые я купила, понемногу высохли и обратились в камень, их я и вкушала семнадцать лет, а потом питалась травами. Но чаще всего словом Божиим, ибо не хлебом единым будет жив человек (Мф. 4, 4). Одежда на мне истлела, летом я жестоко страдала от зноя, а зимой тряслась от холода. Не раз я падала, словно бездыханная, на землю, претерпевая муки.

Но страшней мук голода, страданий телесных были муки душевные. Воспоминания о прежней распутной жизни так истязали меня, что я боролась с ними, как с лютыми зверями. Собираясь съесть несколько крох окаменевшего хлеба, я вспоминала фрукты, мясные блюда, всевозможные лакомства, которыми я насыщала свое чрево. Раздобыв где-нибудь воды, я думала о вине, которого некогда пила вдоволь. Эти воспоминания сводили меня с ума. В памяти моей вставали картины моих греховных похождений, сцены распутства восставали передо мной, как живые. В прежние годы я услаждалась этими воспоминаниями, но теперь они ранили мою душу, как шипы терновника. Вновь и вновь я взывала к Господу, дабы простил Он меня, принял мое покаяние. А сейчас мы должны расстаться. Никому не рассказывай обо мне, пока Господь не призовет меня к Себе. Мы встретимся с тобой снова через год. Принеси с собой Святых Христовых Тайн. А теперь иди с миром.

Святая подвижница на прощание поклонилась Зосиме. Долго старец смотрел ей вслед, затем поцеловал то место, где она стояла, и отправился в свою обитель.

По дороге он со стыдом припоминал свои былые, горделивые мысли о себе. «Ты превозносился перед самим собой, невесть что мнил о себе, — думал Зосима. — А Господь преподал тебе урок, показав смиренную святую подвижницу, которая не гордится собой и ничуть не сожалеет, что никто в мире не знает о ней».

Прп. Зосима причащает прп. Марию Египетскую. Рисунок Анны Кудиновой и Дарьи Шабалиной. Издание Сретенского монастыря, М. 2005.

Год пролетел, как один день. Снова приблизилось Светлое Христово Воскресение. В Великий Четверг Зосима, взяв малую чашу со Святыми Тайнами, отправился знакомым путем к Иордану.

Поджидая святую угодницу, Зосима смотрел на разлившийся Иордан и думал, как же она переправится через реку. На берегу нет ни лодки, ни плота.

Наступила ночь, на небо вышла яркая луна. В ее свете Зосима увидел пустынницу, подошедшую к берегу. Она осенила реку крестным знамением, ступила на серебристую лунную дорожку, пересекавшую водную гладь, и как по земле, перешла по ней Иордан.

Созерцая это чудо, Зосима в молчаливой молитве восторженно благодарил Господа, еще раз показавшего ему, насколько он далек от совершенства.

Святая пустынница попросила Зосиму прочесть Символ веры, после чего причастилась Христовых Тайн, и со слезами воскликнула:

— Ныне отпущаеши рабу твою, Владыко, по глаголу Твоему с миром…

— Отче, — сказала святая Зосиме, — исполни еще одно мое желание. Нынче ступай в монастырь, а на следующий год приходи, чтобы снова увидеть меня, — так хочет Бог.

— Как бы я хотел, — сказал старец, вздохнув, — видеть тебя не через год, а каждый день. Видеть и слушать слова, которыми через тебя поистине вещает Святой Дух.

Прошел еще год. Зосима торопливо шагал по пустыне — так ему хотелось скорее увидеть святую угодницу. Вот ручей, у которого беседовали они. Еще издали он заметил лежащее на песке тело. Это была пустынница. Руки усопшей были сложены крестообразно на груди, глаза закрыты, но лицо светло и красиво той красотой, какой Господь удостаивает только святых. Припав к ногам усопшей, Зосима оросил их слезами.

В изголовье умершей старец прочел сделанную на песке надпись: «Погреби здесь, авва Зосима, тело смиренной Марии».

Так завершила свой земной путь великая святая Православной Церкви — преподобная Мария Египетская.

Со слезами и молитвой похоронил ее старец и возвратился в монастырь. Там рассказал он братии о ее подвигах.

Из жития преподобной Марии мы видим, что нет такого греха, который нельзя было бы искупить чистосердечным покаянием. Если мы сумеем одолеть наши порочные наклонности, то этим духовным подвигом мы так же верно угодим Богу, как угодила Ему святая Мария Египетская.

Роман Балакшин

14 ноября 2005 года

Svētā Ēģiptiešu Marija.

Преподобная Мария Египетская — одна   из самых великих святых за всю историю христианства. Не много подвижников удостоены особой чести семидневного поминовения в покаянное время Великого поста перед Пасхой. И среди них  только одна женщина — Преподобная Мария. Необычна её жизнь, необычен и путь её обращения к Богу, исключителен её духовный подвиг и его плоды. Её житие на Руси было одним из любимых домашних чтений, а во время Великого Поста оно ещё и целиком прочитывалось в Церкви. С чем это связано?  Судьба Марии Египетской — один из самых глубоких примеров покаяния и одновременно  напоминание о неиссякаемой любви Бога к человеку.

Слово мученика о Преподобной Марии

Великим постом слова об этой святой обязательно звучат в храмах. Как правило, говорится о её обращении от греха, о долгом покаянии в пустыни. Но одно слово о ней запоминается как-то особенно, оно сровни хорошему иконописному образу. Это проповедь Свмч. Серафима (Чичагова) «О призыве Божием». Наверное, не все знают об этом наставлении * , поскольку имя Преподобной Марии не вынесено в его заглавие, но посвящено оно большей частью этой святой. И вот, в нём есть строка, ёмкая и глубокая, передающая суть её истории  и одновременно позволяющая увидеть известное, как будто, в первый раз, уже не как цепочку событий, а как истинное чудо, совершённое Богом. Вот, что говорит Свмч. Серафим: «…по прошествии 47 лет старец-инок Зосима однажды встретил её в пустыне ночью, эту — из великих грешниц — великую праведницу…».

Обычно о преп. Марии говорят как о «помилованной» Богом, и это верно. Но так почувствовать и передать безмерность милосердия Божия удаётся не часто. Ведь что означают слова Свмч. Серафима, что увидел он? — Да то, что прошлого Преподобной Марии просто нет… Нет блудницы. Есть величайшая святая! Та, что вошла в рай вместе с девами.

В отношении греха «долгопомнящими» являются только человеческая душа и человеческое суждение. Божия мера  иная. Для Христа нет «оставивших Его» апостолов, нет «отрекшегося от Него» Петра, нет «сочувствовавшего избиению архидиакона Стефана» Павла, а есть лишь ученики и первоверховные апостолы Пётр и Павел. Истинное прощение, то, которому и научает нас Господь, бывает полным, навсегда изглаживающим то, что было вчера. Оно-то и делает возможным переход кающегося человека в иное состояние; переход, который может показаться «немыслимым», «слишком щедрым» и едва ли не «мифическим» для души скупящейся: из великих грешниц — великая праведница! «Да как так?! Ведь она…» или: «Ладно, пусть она — святая, но какой страшный пример, однако!»

Да не покажется всё это утрированием или сомнительным смещением акцентов. Однажды мне пришлось услышать в замечательной проповеди о моей святой слова неожиданные и, видимо, поспешные: «Сколько теперь в России таких, вот, «Марий Египетских»!» — «Сколько?» — хотелось спросить… Боль священника, принимающего сотни, если не тысячи исповедей и ещё больше переживающего за тех, кто так и не доходит до аналоя, была понятна. Это был прорвавшийся наружу «крик». Но дело-то как раз в том, что «Марий Египетских» нет…  Нет покаяния, способного вывести человека вот так, на сорок семь лет в пустыню за Иордан, поставить его на путь подвижнический, на путь крайней аскезы! И дело даже не в этом, а в том, что освятившаяся Мария,  которую преп. Зосима называет «сокровищем», благословение которой он почитает для себя великой радостью и которую он страшится… не увидеть ещё раз,  не может быть «типизирована» даже в малой мере как «пример для неподражания». Почему?  Именно потому, чтоуже нет её прошлого.

Что поражает в её житии?  Совершенное бесстрастие, с которым она «отдаёт» Богу при свидетельстве исповедающего её иерея свои грехи, сама её исповедь, обращённая и к нам.  (Христиане первых веков каялись открыто.) В ней нет ни малейшего оттенка самооправдания или, напротив, болезненности. Всё совершенно, до конца, «до дна» осознанно, оплакано и изжито…Она лишь снимает с души прошлые страсти, чуть не погубившие её, как «ветошь», которая… давно не властна над ней.

При этом её покаяние перед священником, то есть по правилам Церкви, не имеет ничего общего с равнодушием. Она ещё раз глубоко переживает события почти полувековой давности. И преподобный Зосима с трепетом принимал исповедь… от святой.

И так, через слово Свмч. Серафима (Чичагова), житие преп. Марии открывается как устроенное Богом дело спасения человека, начавшееся ещё до его обращения, помимо его воли, через внешне казалось бы «случайные», обстоятельства, приведшие заблудившуюся душу к подножию Креста Господня.

Красавица

…Иерусалим готовился к празднику Воздвижения Креста Господня. Множество паломников двигались по узким улочкам, чтобы приложиться к величайшей святыне — найденному царицей Еленой Кресту Спасителя. Но даже в этой пестроте обращала на себя внимание одна египтянка. Смуглая, гибкая, как лента, с быстрым взглядом и порывистыми движениями, она не походила на христианок. Во всём её облике чувствовалась горделивость. Она явно знала цену своей замечательной красоте.

Когда отворились ворота храма, египтянка из любопытства решила идти со всеми. После многих усилий она приблизилась к дверям храмового притвора. Со всех сторон от неё народ свободно проникал внутрь, она же оставалась на том же месте. Попытки встать в другой поток не принесли результата. Её попросту отбрасывало, как песчинку волной. Всякий раз, когда она после долгих усилий в изнеможении достигала порога храма, происходило движение, увлекавшее её далеко назад. Так продолжалось долгое время. Египтянка приуныла. Наконец, обессилев совершенно, она прислонилась к стене притвора. И здесь она вдруг ясно поняла, что всё произошедшее с ней не случайно: её не допускает Сам Господь. Чувство это было явным и таким острым, что от ужаса в ней заговорила совесть; будто вспышка озарила всю её жизнь.

Окольные пути

Подростком, едва сформировавшейся девушкой, она сбежала от родителей и за семнадцать лет ни разу не подумала обратиться назад. В той жизни всё было слишком «прозаично», новая же, хозяйкой которой она себя ощущала,  обещала свободу и счастье. Все эти годы её, как бич, гнала постыдная страсть.

Не корысть и не бедность заставляли её жить среди падших, а порок, подчинивший её волю совершенно. Поводом, началом ко всему послужила гордость от сознания своей молодости и редкой красоты. В Иерусалим её привело отнюдь не желание поклониться святым местам, и на корабль-то, плывший из Александрии, она попала случайно, не имея ни определённых планов, ни обязанностей, способных удержать человека на одном месте. Её привлекла возможность повеселиться там, где было множество молодых людей. Ни место, куда направлялось египетское судно, ни окружение паломников не остановили её. И только в эту минуту, в притворе, она впервые ужаснулась себе от того, что поняла: Бог её видит.

Изумлённая явным знаком Божия противления и сама увидевшая себя отнюдь не прекрасной, а, напротив, нечистой и недостойной, она заплакала всё сильнее и сильнее, до отчаяния. И тут взгляд её упал на икону Божией Матери.

«Покров» грешных

Как противоположность ей самой — с образа сияла кроткая, одухотворённая красота. Взгляд Девы Марии, живой, проникавший в душу и различавший её движения, поразил египтянку, а полуулыбка Матери Христа подала робкую надежду. И тогда она припала к Богородице, как к единственной, Кто, вопреки всему, непонятно, необъяснимо не гнушается ею… Несвязными, сбивчивыми были её слова, прерывавшиеся рыданиями. Она просила только об одном — не отвергать её до конца, если возможно, просить для неё прощения у Бога, помочь ей подняться, дать ещё время для искупления прошлой осквернённой жизни. Как мать умеет понять невнятный лепет ребёнка, так распознаёт Богоматерь движения в христианской душе.  А ещё через некоторое время, уже ясно почувствовав милость Богородицы, Её отзывчивость и святое заступление, египтянка уже не как «чужая», «отвергнутая», а как дитя, нашедшееся, наконец, и ободряемое родителями, свободно прошла сквозь множество народа и не склонилась, а упала возле Распятия на Голгофе. В эту минуту она скорее чувствовала, чем осознавала, что уже искуплена и прощена, что на этом самом месте Господь понёс все её грехи. Надо только отречься от прежней жизни и стать достойной Его, не предать и не забыть этого уже никогда…

Долго молилась она ещё перед иконой Богоматери, благодаря свою Заступницу и Поручительницу и обещая исправить жизнь, пока не услышала голос: «Если перейдёшь через Иордан, то найдёшь себе полное упокоение».

Уповая на помощь Богоматери, и всё ещё видя перед собой Её Лик, египтянка, не теряя молитвы, как нити, соединившей её с Небом, целый день без отдыха шла к Иордану. Случайный прохожий, увидев лицо, распухшее от слёз, подал ей три монеты, на которые она купила себе три хлеба. Помолившись в церкви Святого Пророка и Крестителя Господня Иоанна, умывшись в Иордане, она вернулась в храм, чтобы причаститься Святых Христовых Тайн. Сон на голой земле не показался ей утомительным. Чуть свет, отыскав брошенную лодку, она переправилась на другой берег. Перед ней была безлюдная пустыня. Затем она скрылась от человеческих глаз… Старое платье, да два с половиной хлеба в руках…

Преображение

Господь, выведший её из мира, устроил и то, что старец, монах Зосима, удалившийся на время Великого Поста в заиорданскую пустыню, стал изумлённым свидетелем её подвига. Скрытый «отшельник», тенью промелькнувший мимо него в пустыне, был чёрен от палящего солнца, неимоверно худ, волосы его были короткими, скатанными, как войлок и белыми, как снег. Завидев старца, пустынник бросился бежать и остановился лишь, вняв его мольбам. Попросив у монаха часть одежды, чтобы прикрыть тело, человек обратился к нему, назвав по имени… Никто не мог бы узнать в этом почти бесплотном существе, найденном отцом Зосимой, прежнюю красавицу-египтянку. И тогда-то старец выслушал самую поразительную в его жизни исповедь.

Он принимал её уже не от грешницы — многие годы покаяния и борьбы со страстями в безлюдной пустыне смыли и следы греха, — от души просвещённой, вошедшей в меру полноты Христовой и по смирению считавшей себя худшей из людей! Грех её был всегда перед нею. А между тем, научаемая Святым Духом неизвестная миру подвижница не только знала имя отца Зосимы, но и место, откуда он пришёл, знала и о нестроениях в его монастыре. Она без ошибок приводила слова Святого Писания и строки из псалмов, никогда не учившись грамоте. И, наконец, старец своими глазами увидел, как на молитве она приподнялась над землёй.

Ровно через год, как они условились, старец пришел к Иордану со Святыми Дарами, чтобы причастить её, и стал свидетелем чуда. Осенив воды реки крестным знамением, святая перешла к нему по реке с другого берега, как посуху, и, приняв Дары, удалилась вглубь пустыни. Повинуясь её просьбе, отец Зосима вновь пришёл на место их первой встречи через положенный срок и нашел её уже умершей. На твёрдой, как камень, земле было начертано имя Рабы Божией — Мария, и время упокоения — это был день её последнего земного причастия.

Отчаявшиеся, запутавшиеся в жизненных обстоятельствах люди прибегают к её молитвам. Её пример указывает условия спасения — искреннее сердечное покаяние, упование на помощь Господа и Богоматери и твёрдое решение положить предел греховной жизни. У икон Преподобной Марии Египетской обычно множество свечей. Сколько слабых, отверженных, презираемых человеческих душ обретает у её образа ясное понимание того, что Богу ненавистен только грех, и любой человек, отвратившийся от зла, становится дорогим чадом Божиим, о котором «на Небе больше радости», чем о не имеющем нужды в покаянии. Примирившись с Богом, душа вновь обретает утраченное достоинство и подобие Своему Создателю, а с ними мир и спасение.

Источник: http://www.pravmir.ru/maria-sokrovishhe-pustyni/#ixzz3VNuayBH4

Стояние Марии Египетской

Житие преподобной матери нашей Марии Египетской

Прпп. Зосима и Мария Египетская

АУДИО Скачать
(MP3 файл. Продолжительность 52:55 мин. Размер 38.2 Mb) «Блюсти царскую тайну хорошо, а открывать и проповедовать дела Божии славно» (Тов.12:7), — так сказал архангел Рафаил Товиту, когда совершилось дивное исцеление его слепоты. Действительно, не хранить царской тайны страшно и гибельно, а умалчивать о преславных делах Божиих — большая потеря для души. «И я, — говорит святой Софроний[1], написавший житие преподобной Марии Египетской, — боюсь молчанием утаить Божественные дела и, вспоминая о грозящем несчастии рабу (Мф.25:18, 25), закопавшему в землю данный от Бога талант, не могу не рассказать святой повести, дошедшей до меня».
«И да никто не подумает — продолжает святой Софроний, — что я осмелился писать неправду, когда у кого явится сомнение в этом дивном событии: не подобает мне лгать на святое. Если же найдутся такие люди, которые, прочитав это писание и пораженные преславным событием, не поверят, то к ним да будет милостив Господь, потому что они, размышляя о немощи человеческого существа, считают невозможными те чудесные дела, которые совершаются со святыми людьми. Однако надо уже начать рассказ о славном событии, происшедшем в нашем роде.
В одном из палестинских монастырей жил старец, украшенный благочестием жизни и разумностью речи, и с ранней юности доблестно подвизавшийся в иноческом подвиге. Имя старцу было Зосима. (Пусть никто не думает, что это Зосима еретик, хотя у них и одно имя: один заслужил худую славу и был чужд церкви, другой — праведный и был прославлен.) Зосима прошел все степени постнических подвигов и соблюдал все правила, преподанные величайшими иноками. Исполняя все это, он никогда не переставал поучаться Божественными словами: и ложась, и вставая, и за работой, и вкушая пищу (если только можно назвать пищей то, что он вкушал в очень малом количестве), он неумолчно и постоянно исполнял одно дело — он пел божественные песнопения и искал поучений в Божественных книгах. Еще в младенчестве он был отдан в монастырь, где доблестно подвизался в постничестве до 53-х лет. Но потом его стала смущать мысль, что он достиг полного совершенства и более не нуждается ни в каких наставлениях.
«Есть ли, — думал он, — на земле инок, могущий меня наставить и показать пример такого постничества, какого я еще не прошел? Найдется ли в пустыне человек, превзошедший меня?»
Когда старец так размышлял, к нему явился ангел и сказал:
«Зосима! Ты усердно подвизался, насколько это в силах человека, и доблестно прошел постнический подвиг. Однако нет человека, который мог бы сказать о себе, что он достиг совершенства. Есть подвиги, неведомые тебе, и труднее пройденных тобою. Чтобы познать, сколько иных путей ведут ко спасению, покинь страну свою, как славнейший из патриархов Авраам (Быт.12:1), и иди в монастырь, лежащий при реке Иордане».
Следуя такому наставлению, Зосима вышел из монастыря, в котором подвизался с младенчества, отправился к Иордану и достиг того монастыря, куда его направил голос Божий.
Толкнув рукою монастырские врата, Зосима нашел инока-привратника и сказал ему про себя. Тот известил игумена, который приказал позвать пришедшего старца к себе. Зосима пришел к игумену и исполнил обычный иноческий поклон и молитву.
— Откуда ты, брат, — спросил его игумен, — и для чего пришел к нам, нищим старцам?
Зосима отвечал:
— Откуда я пришел, об этом нет нужды говорить; пришел же я, отец, ища себе душевной пользы, так как слышал о вас много великого и достохвального, могущего привести душу к Богу.
— Брат, — сказал ему на это игумен, — один Бог может исцелить немощи душевные; да наставит он и тебя и нас путям своим на пользу души, а человек исправлять человека не может, если он постоянно не вникает в себя и неусыпно, с Божией помощью, не совершает подвигов. Но так как любовь Христова побудила тебя посетить нас, убогих старцев, то оставайся с нами, если для этого пришел. Пастырь добрый, отдавший душу свою для нашего спасения, да ниспошлет на всех нас благодать Святого Духа.
После таких слов, Зосима поклонился игумену, просил его молитв и благословения и остался в монастыре. Здесь он видел старцев, сиявших добрыми делами и благочестием, с пламенным сердцем служивших Господу непрестанным пением, всенощной молитвой, постоянным трудом. На устах их всегда были псалмы, никогда не слышно было праздного слова, ничего не знали они о приобретении временных благ и о житейских заботах. Одно у них было постоянное стремление — это умертвить свою плоть. Главная и постоянная пища их была слово Божие, а тело они питали хлебом и водою, насколько каждому позволяла любовь к Богу. Видя это, Зосима поучался и готовился к предстоящему подвигу.
Прошло много времени, наступили дни святого великого поста, монастырские ворота были заперты и открывались только в том случае, если кого посылали по делам монастыря. Пустынная была та местность; миряне не только не приходили, но даже не знали об этой обители.
Был в монастыре том обычай, ради коего Бог привел туда Зосиму. В первую неделю Великого поста за литургией все причащались Пречистого Тела и Крови Господней и вкушали немного постной пищи; потом все собирались в церкви, и после прилежной, коленопреклоненной молитвы старцы прощались друг с другом; и каждый с поклоном просил у игумена благословения на предлежащий подвиг путешествующим. После этого открывались монастырские ворота, и с пением псалма «Господь — свет мой и спасение мое: кого мне бояться? Господь — крепость жизни моей: кого мне страшиться?» (Пс.26:1), иноки выходили в пустыню и переходили через реку Иордан. В монастыре оставались только один или двое старцев, не для охраны имущества — украсть там было нечего, — но чтобы не оставить церковь без богослужения. Каждый брал с собою немного пищи, сколько мог и хотел по своим телесным потребностям: один немного хлеба, другой — смоквы, кто — финики или моченую в воде пшеницу Некоторые ничего с собой не брали, кроме рубища на своем теле, и питались, когда принуждал их к тому голод, растущими в пустыне травами.
Перешедши через Иордан, все расходились далеко в разные стороны и не знали друг о друге, как кто постится и подвизается. Если кто видел, что другой идет к нему на встречу, то уходил в другую сторону и продолжал свою жизнь в одиночестве в постоянной молитве, вкушая в определенное время очень мало пищи. Так иноки проводили весь Великий пост и возвращались в монастырь за неделю до Воскресения Христова, когда церковь с ваиами[2] торжественно празднует праздник Ваий. Придя в монастырь, никто из братий не спрашивал друг друга, как он провел время в пустыне и чем занимался, имея свидетелем одну только свою совесть. Таков был монастырский устав Прииорданского монастыря.
Зосима, по обычаю того монастыря, также перешел через Иордан, взяв с собой ради немощи телесной немного пищи и ту одежду, которую носил постоянно. Блуждая по пустыне, он совершал свой молитвенный подвиг и по-возможности воздерживался от пищи. Спал он мало; где застанет его ночь, там уснет немного, сидя на земле, а рано утром пробуждается и продолжает свой подвиг. Ему все больше и больше хотелось пройти вглубь пустыни и там найти одного из подвижников, который мог бы его наставить.
После двадцати дней пути, он однажды приостановился и, обратившись на восток, стал петь шестой час[3], исполняя обычные молитвы: во время своего подвига он, приостанавливаясь, пел каждый час и молился. Когда он так пел, то увидал с правой стороны как будто тень человеческого тела. Испугавшись и думая, что это бесовское наваждение, он стал креститься. Когда страх прошел, и молитва была окончена, он обернулся к югу и увидел человека нагого, опаленного до черна солнцем, с белыми, как шерсть волосами, спускавшимися только до шеи. Зосима побежал в ту сторону с большою радостью: в последние дни он не видал не только человека, но и животного. Когда этот человек издали увидал, что Зосима приближается к нему, то поспешно побежал вглубь пустыни. Но Зосима как будто забыл и свою старость, и утомление от пути и бросился догонять беглеца. Тот поспешно удалялся, но Зосима бежал быстрее и когда нагнал его настолько, что можно им было услышать друг друга, то возопил со слезами:
— Зачем ты, раб Бога Истинного, ради Коего поселился в пустыне, убегаешь от меня грешного старца? Подожди меня, недостойного и немощного, надежды ради воздаяния за твой подвиг! Остановись, помолись за меня и ради Господа Бога, Который никем не гнушается, преподай мне благословение.
Так восклицал Зосима со слезами. Между тем они достигли ложбины, как бы русла высохшей реки. Беглец устремился на другую сторону, а Зосима, утомленный и не имевший сил бежать дальше, усилил слезные мольбы свои и остановился. Тогда бежавший от Зосимы наконец остановился и сказал так:
— Авва[4] Зосима! Прости меня ради Бога, что не могу предстать перед тобой: женщина я, как видишь, нагая, ничем не прикрытая в своей наготе. Но если ты хочешь преподать мне, грешной, свою молитву и благословение, то брось мне что-нибудь из своей одежды прикрыться, и тогда я обращусь к тебе за молитвой.
Страх и ужас объял Зосиму, когда он услышал свое имя из уст той, которая никогда его не видала и о нем ничего не слыхала.
«Если бы она не была прозорливой, — подумал он, — то не назвала бы меня по имени».
Быстро исполнил он ее желание, снял с себя ветхую, разорванную одежду и, отворотившись, бросил ей. Взяв одежду, она препоясалась и, насколько было возможно, прикрыла свою наготу. Потом она обратилась к Зосиме с такими словами:
— Зачем ты, авва Зосима, пожелал увидеть меня, грешную жену? Хочешь что-либо услышать или научиться от меня и потому не поленился на трудный путь?
Но Зосима бросился на землю и просил у нее благословения. Она также склонилась на землю, и так оба лежали, прося другу друга благословения; слышно было только одно слово «благослови!» После долгого времени она сказала старцу:
— Авва Зосима! Ты должен благословить и сотворить молитву, потому что ты облечен саном иерея и уже много лет предстоишь святому алтарю, совершая Божественные таинства.
Эти слова повергли старца еще в больший страх. Обливаясь слезами, он сказал ей, с трудом переводя дыхание от трепета:
— О духовная матерь! Ты приблизилась к Богу, умертвив телесные немощи. Божий дар на тебе проявляется больше, чем на других: ты никогда не видала меня, но называешь меня по имени и знаешь мой сан иерея. Посему лучше ты меня благослови ради Бога и преподай свою святую молитву.
Тронутая настойчивостью старца, она благословила его с такими словами:
— Благословен Бог, хотящий спасения душам человеческим!
Зосима ответствовал «аминь», и оба поднялись с земли. Тогда она спросила старца:
— Человек Божий! Зачем ты пожелал посетить меня нагую, не украшенную никакими добродетелями? Но благодать Святого Духа привела тебя, чтобы, когда нужно, сообщить мне и о земной жизни. Скажи же мне, отец, как теперь живут христиане, царь и святые церкви?
— Вашими святыми молитвами, — отвечал Зосима, — Бог даровал церкви прочный мир[5]. Но склонись к мольбам недостойного старца и помолись Господу за весь мир и за меня грешного, чтобы мое скитание по пустыне не прошло бесплодным.
— Скорее тебе, авва Зосима, — сказала она, — как имеющему священный сан, подобает помолиться за меня и за всех; ибо ты к сему и предназначен. Но из долга послушания я исполню твою волю.
С этими словами она обратилась на восток; возведши очи кверху и подняв руки, она начала молиться, но так тихо, что Зосима не слышал и не понимал слов молитвы. В трепете, молча стоял он, поникнув головой.
«Призываю Бога во свидетели, — рассказывал он, — что через некоторое время я приподнял глаза и увидал ее поднявшеюся на локоть[6] от земли; так она стояла на воздухе и молилась». Увидев это, Зосима затрепетал от страха, со слезами повергнулся на землю и только произносил:
— Господи, помилуй!
Но тут его смутила мысль, не дух ли это и не привидение ли, как бы молящееся Богу. Но святая, подняв старца с земли, сказала:
— Зачем, Зосима, тебя смущает мысль о привидении, зачем думаешь, что я дух, совершающий молитву? Умоляю тебя, блаженный отец, уверься, что я жена грешница, очищенная только святым крещением; нет, я не дух, а земля, прах и пепел, я плоть, не помышляющая быть духом.
С этими словами она осенила крестным знамением свое чело, очи, уста, грудь и продолжала:
— Да избавит нас Бог от лукавого и от сетей его, потому что велика брань[7] его на нас.
Слыша такие слова, старец припал к ногам ее и со слезами воскликнул:
— Именем Господа нашего Иисуса Христа, Бога истинного, рожденного от Девы, ради Коего ты, нагая, так умертвила свою плоть, заклинаю тебя, не скрывай от меня, но все расскажи о твоей жизни, и я прославлю величие Божие. Ради Бога, скажи все не для похвальбы, а чтобы дать наставление мне грешному и недостойному. Я верю в Бога моего, для Коего ты живешь, что я направился в эту пустыню именно для того, чтобы Бог прославил твои дела: путям Божиим мы не в силах противостоять. Если бы Богу не было угодно, чтобы ты и твои подвиги сделались известны, Он не открыл бы тебя мне и меня не укрепил бы на такой далекий путь по пустыне.
Много убеждал Зосима ее и другими словами, а она, подняв его, сказала:
— Прости меня, святой отец, я стыжусь рассказать о позорной жизни моей. Но ты видел мое нагое тело, так я обнажу и душу мою, и ты узнаешь, сколько в ней стыда и позора. Я откроюсь тебе, не хвалясь, как ты говорил: о чем хвалиться мне, избранному сосуду диавольскому! Но если начну рассказ о своей жизни, ты убежишь от меня, как от змеи; твой слух не выдержит повести о моем беспутстве. Однако я расскажу, ничего не умолчав; только прошу тебя, когда узнаешь жизнь мою, не забывай молиться за меня, чтобы мне получить какую-либо милость в день судный.
Старец с неудержимыми слезами просил ее поведать о своей жизни, и она так начала рассказывать о себе:
«Я, святой отец, родилась в Египте, но будучи 12-ти лет от роду, когда были живы еще мои родители, я отвергла их любовь и отправилась в Александрию[8]. Как я потеряла свою девическую чистоту и стала неудержимо, ненасытно предаваться любодеянию, — об этом без стыда я не могу даже помыслить, не только пространно рассказывать; скажу только кратко, чтобы ты узнал о неудержимой моей похоти. Семнадцать лет, и даже больше, я совершала блуд со всеми, не ради подарка или платы, так как ничего ни от кого я не хотела брать, но я так рассудила, что даром больше будут приходить ко мне и удовлетворять мою похоть. Не думай, что я была богата и оттого не брала, — нет, я жила в нищете, часто голодная пряла охлопья, но всегда была одержима желанием еще более погрязнуть в тине блуда: я видела жизнь в постоянном бесчестии. Однажды, во время жатвы, я увидела, что много мужей — и египтян, и ливийцев[9] идут к морю. Я спросила одного встречного, куда спешат эти люди? Тот ответил, что они идут в Иерусалим на предстоящий в скором времени праздник Воздвижения Честного и Животворящего Креста. На мой вопрос, возьмут ли они и меня с собой, он сказал, что если у меня есть деньги и пища, то никто не будет препятствовать. Я сказала ему: «Нет, брат, у меня ни денег, ни пищи, но все-таки я пойду и сяду с ними в один корабль, а они меня пропитают: я отдам им свое тело за плату». — Я хотела пойти для того, чтобы, — прости меня, мой отец, — около меня было много людей, готовых к похоти. Говорила тебе я, отец Зосима, чтобы ты не принуждал меня рассказывать про мой позор. Бог свидетель, я боюсь, что своими словами я оскверняю самый воздух».
Орошая землю слезами, Зосима воскликнул:
— Говори, мать моя, говори! Продолжай свою поучительную повесть!
«Встретившийся юноша, — продолжала она, — услышав мою бесстыдную речь, засмеялся и отошел прочь. А я, бросив случившуюся при мне пряслицу, поспешила к морю. Оглядев путешественников, я заметила среди них человек десять или больше, стоявших на берегу; они были молоды и, казалось, подходили к моему вожделению. Другие уже вошли в корабль.
Бесстыдно, по обыкновению, я подбежала к стоявшим и сказала: «Возьмите и меня с собою, я вам буду угождать». Они засмеялись на эти и подобные слова, и видя мое бесстыдство, взяли с собой на корабль, и мы отплыли. Как тебе, человек Божий, сказать, что было дальше? Какой язык, какой слух вынесет рассказ о позорных делах, совершенных мною на корабле во время пути: я увлекала на грех даже против воли, и не было постыдных дел, каким бы я не научала. Поверь, отец, я ужасаюсь, как море перенесло такой разврат, как не разверзлась земля и не погрузила меня живою в ад после совращения столь многих людей! Но я думаю, что Бог ожидал моего покаяния, не желая смерти грешника, но с долготерпением ожидая обращения.
С такими чувствами прибыла я в Иерусалим и все дни до праздника поступала по-прежнему, и даже хуже. Я не только не довольствовалась юношами, бывшими со мной на корабле, но еще собирала на блуд местных жителей и странников. Наконец, наступил праздник Воздвижения Честного Креста, и я как и прежде, пошла совращать юношей. Увидев, что рано утром все, один за другим, идут в церковь, отправилась и я, вошла со всеми в притвор и, когда наступил час святого Воздвижения Честного Креста Господня, попыталась с народом проникнуть в церковь. Как я ни старалась протесниться, но народ меня отстранял. Наконец, с большим трудом приблизилась к дверям церкви и я, окаянная. Но все невозбранно входили в церковь, а меня не допускала какая-то Божественная сила. Я снова попыталась войти, и снова была отстранена, осталась одна в притворе. Думая, что это происходит от моей женской слабости, я вмешалась в новую толпу, но старание мое оказалось тщетным; моя грешная нога уже касалась порога, всех невозбранно церковь принимала, меня одну окаянную она не допускала; как будто нарочно приставленная многочисленная воинская стража, неведомая сила задерживала меня — и вот я опять оказалась в притворе. Так три-четыре раза я напрягала силы, но не имела успеха. От изнеможения я не могла более вмешиваться в толпу входящих, все тело мое болело от тесноты и давки. Отчаявшись, я со стыдом отступила и встала в углу притвора. Очнувшись, я подумала, какая вина не дозволяет мне видеть животворящее древо Креста Господня. Свет спасительного разума, правда Божия, освещающая душевные очи, коснулась сердца моего и указала, что мерзость дел моих возбраняет мне войти в церковь. Тогда я стала горько плакать, с рыданиями бить себя в грудь и вздыхать от глубины сердца.
Так я плакала, стоя в притворе. Подняв глаза, я увидала на стене икону Пресвятой Богородицы и, обратив к ней телесные и душевные очи, воскликнула:
— О Владычица, Дева, рождшая Бога плотию! Я знаю, глубоко знаю, что нет чести Тебе и хвалы, когда я, нечистая и скверная, взираю на Твой лик Приснодевы, чистой телом и душой. Праведно, если Твоя девственная чистота погнушается и возненавидит меня блудницу. Но я слышала, что рожденный Тобою Бог для того и воплотился, чтобы призвать грешников к покаянию. Приди же ко мне, оставленной всеми, на помощь! Повели, чтобы мне не возбранен был вход в церковь, дай мне узреть Честное древо, на котором плотию был распят рожденный Тобой, проливший святую кровь Свою за избавление грешников и за мое. Повели, Владычица, чтобы и для меня, недостойной, открылись двери церкви для поклонения Божественному Кресту! Будь моей верной поручительницей перед Сыном Твоим, что я более не оскверню своего тела нечистотою блуда, но, воззрев на крестное древо, отрекусь от мира и его соблазнов и пойду туда, куда поведешь меня Ты, поручительница моего спасения.
Так я сказала. Подбодренная верою и убежденная в милосердии Богородицы, я как будто по чьему-то побуждению, двинулась с того места, где молилась, и смешалась с толпой входящих в церковь. Теперь никто меня не отталкивал и не мешал дойти до дверей церкви. Страх и ужас напал на меня, я вся трепетала. Достигнув дверей, прежде для меня затворенных, я без труда вошла внутрь святой церкви и сподобилась видеть Животворящее древо, постигла тайны Божии, поняла, что Бог не отринет кающегося. Падши на землю, я поклонилась Честному Кресту и облобызала его с трепетом. Потом я вышла из церкви к образу моей поручительницы — Богородицы и, преклонив колена перед Ее святой иконой, так молилась:
— О присноблаженная Дева, Владычица Богородица, не погнушавшись моей молитвы, Ты на мне показала Свое великое человеколюбие. Я видела славу Господню, блудная и недостойная зреть ее! Слава Богу, ради Тебя принимающему покаяние грешных! Вот все, что я грешная могу помыслить и сказать словами. Теперь, Владычица, пора исполнить то, что я обещалась, призывая Тебя поручительницей: наставь меня, как будет Твоя воля, и научи, как довершить спасение на пути покаяния.
После этих слов я услыхала, как будто издалека, голос:
— Если перейдешь через Иордан, то найдешь себе полное успокоение.
Выслушав эти слова с верою, что они обращены ко мне, я со слезами воскликнула, взирая на икону[10] Богородицы:
— Владычица, Владычица Богородица, не оставь меня! — С этими словами я вышла из церковного притвора и быстро пошла вперед.
На дороге кто-то дал мне три монеты со словами:
— Возьми это, мать.
Я приняла монеты, купила три хлеба и спросила продавца, где путь к Иордану. Узнав, какие ворота ведут в ту сторону, я быстро пошла, проливая слезы. Так я провела весь день в пути, спрашивая дорогу у встречных и к третьему часу того дня, когда сподобилась узреть святой Крест Христов, уже на закате солнца, я дошла до церкви святого Иоанна Крестителя у реки Иордана. Помолившись в церкви, я сошла к Иордану и омыла себе водой этой святой реки руки и лицо. Возвратившись в церковь, я причастилась Пречистых и Животворящих Тайн Христовых. Потом я съела половину одного хлеба, выпила воды из Иордана и уснула на земле. Рано утром, нашедши небольшую лодку, я переправилась на другой берег и снова обратилась к своей руководительнице-Богородице с молитвой, как ей будет благоугодно наставить меня. Так я удалилась в пустыню, где и скитаюсь до сего дня, ожидая спасения, какое подаст мне Бог от душевных и телесных страданий».
Зосима спросил:
— Сколько же лет, госпожа, прошло, как ты водворилась в этой пустыни?
— Я думаю, — отвечала она, — протекло 47 лет, как я оставила святой город.
— Что же, — спросил Зосима, — ты находишь себе на пищу?
— Перешедши Иордан, — сказала святая, — я имела два с половиной хлеба; они понемногу высохли, как бы окаменели, и их я вкушала понемногу несколько лет.
— Как ты могла благополучно прожить столько времени, и никакой соблазн не смутил тебя?
— Я боюсь отвечать на твой вопрос, отец Зосима: когда я буду вспоминать о тех бедах, какие я претерпела от мучивших меня мыслей, я боюсь, что они снова овладеют мною.
— Ничего, госпожа, — сказал Зосима, — не опускай в своем рассказе, я потому и спросил тебя, чтобы знать все подробности твоей жизни.
Тогда она сказала:
— Поверь мне, отец Зосима, что 17 лет прожила я в этой пустыне, борясь со своими безумными страстями, как с лютыми зверями. Когда я принималась за пищу, я мечтала о мясе и вине, какие ела в Египте; мне хотелось выпить любимого мною вина. Будучи в миру, много пила я вина, а здесь не имела и воды; я изнывала от жажды и страшно мучилась. Иногда у меня являлось очень смущавшее меня желание петь блудные песни, к которым я привыкла. Тогда я проливала слезы, била себя в грудь и вспоминала обеты, данные мною при удалении в пустыню. Тогда я мысленно становилась перед иконою поручительницы моей, Пречистой Богородицы и с плачем умоляла отогнать от меня мысли, смущавшие мою душу. Долго я так плакала, крепко ударяя себя в грудь, и наконец как бы свет разливался вокруг меня, и я успокаивалась от волнений. Как признаться мне, отец, в блудных вожделениях, овладевавших мною? Прости, отец. Огонь страсти загорался во мне и опалял меня, понуждая к похоти. Когда на меня находил такой соблазн, то я повергалась на землю и обливалась слезами, представляя себе, что перед мною стоит Сама моя поручительница, осуждает мое преступление и грозит за него тяжелыми мучениями. Поверженная на землю я не вставала день и ночь, пока тот свет не озарял меня и не отгонял смущавшие меня мысли. Тогда я возводила очи к поручительнице своей, горячо прося помощи моим страданиям в пустыне — и действительно, Она мне давала помощь и руководство в покаянии. Так провела я 17 лет в постоянных мучениях. А после, и до сего времени, Богородица во всем — моя помощница и руководительница.
Тогда Зосима спросил:
— Не было ли тебе нужды в пище и в одежде?
Святая отвечала:
— Окончив хлебы, через семнадцать лет, я питалась растениями; одежда, какая была на мне при переходе через Иордан, истлела от ветхости, и я много страдала, изнемогая летом от зноя, трясясь зимой от холода; так что много раз я, как бездыханная, падала на землю и так долго лежала, претерпевая многочисленные телесные и душевные невзгоды. Но с того времени и до сегодня, сила Божия во всем преобразила мою грешную душу и мое смиренное тело, и я только вспоминаю о прежних лишениях, находя для себя неистощимую пищу в надежде на спасение: питаюсь и покрываюсь я всесильным словом Божиим, ибо «не хлебом одним будет жить человек!» (Мф.4:4). И совлекшиеся греховного одеяния не имеют убежища, укрываясь среди каменных расселин (ср. Иов.24:8; Евр.11:38).
Услыхав, что святая вспоминает слова Священного Писания из Моисея, пророков и псалтири, Зосима спросил, не изучала ли она псалмы и другие книги.
— Не думай, — отвечала она с улыбкой, — что я со времени моего перехода через Иордан видела какого-либо человека, кроме тебя: даже зверя и животного я не видала ни одного. И по книгам я никогда не училась, не слыхала никогда из чьих-либо уст чтения или пения, но слово Божие везде и всегда просвещает разум и проникает даже до меня, неизвестной миру. Но заклинаю тебя воплощением Слова Божия: молись за меня, блудницу.
Так она сказала. Старец бросился к ее ногам со слезами и воскликнул:
— Благословен Бог, творящий великие и страшные, дивные и славные дела, коим нет числа! Благословен Бог, показавший мне, как Он награждает боящихся Его! Воистину, Ты, Господи, не оставляешь стремящихся к Тебе!
Святая не допустила старца поклониться ей и сказала:
— Заклинаю тебя, святой отец, Иисусом Христом, Богом Спасителем нашим, никому не рассказывай, что ты слышал от меня, пока Бог не возьмет меня от земли, а теперь иди с миром; через год ты снова увидишь меня, если нас сохранит благодать Божия. Но сделай ради Бога то, о чем тебя я попрошу: постом на будущий год не переходи через Иордан, как вы обыкновенно делаете в монастыре.
Подивился Зосима, что она говорит и о монастырском уставе, и ничего не мог промолвить, как только:
— Слава Богу, награждающему любящих Его!
— Так ты, святой отец, — продолжала она, — останься в монастыре, как я говорю тебе, потому что тебе невозможно будет уйти, если и захочешь; во святой и великий четверг, в день тайной Христовой вечери, возьми в святой подобающий сему сосуд животворящего Тела и Крови, принеси к мирскому селению на том берегу Иордана и подожди меня, чтобы мне причаститься Животворящих Даров: ведь с тех пор, как я причастилась перед переходом через Иордан в церкви Иоанна Предтечи, до сего дня, я не вкусила святых Даров. Теперь я к сему стремлюсь всем сердцем, и ты не оставь моей мольбы, но непременно принеси мне Животворящие и Божественные Тайны в тот час, когда Господь Своих учеников сделал участниками Своей Божественной вечери. Иоанну, игумену монастыря, где ты живешь, скажи: смотри за собой и своей братией, во многом надо вам исправиться, — но скажи это не теперь, а когда Бог наставит тебя.
После этих слов она снова попросила старца молиться за нее и удалилась вглубь пустыни. Зосима, поклонившись до земли и поцеловав во славу Божию место, где стояли ее стопы, пошел в обратный путь, хваля и благословляя Христа, Бога нашего.
Пройдя пустыню, он достиг монастыря в тот день, когда обыкновенно возвращались жившие там братья. О том, что видел, он умолчал, не смея рассказать, но в душе молил Бога дать ему еще случай увидеть дорогое лице подвижницы. Со скорбью он думал, как долго тянется год и хотел, чтобы это время промелькнуло, как один день.
Когда наступила первая неделя великого поста, то все братия по обычаю и уставу монастырскому, помолившись, с пением, вышли в пустыню. Только Зосима, страдавший тяжелым недугом принужден был остаться в обители. Тогда вспомнил он слова святой: «Тебе невозможно будет уйти, если и захочешь!» Скоро оправившись от болезни, Зосима остался в монастыре. Когда же возвратились братия и приблизился день Тайной вечери, старец сделал все, указанное ему: положил в малую чашу Пречистого Тела и Крови Христа Бога нашего, и потом взяв в корзинку несколько сушеных смокв и фиников и немного вымоченной в воде пшеницы, поздним вечером вышел из обители и сел на берегу Иордана, ожидая прихода преподобной. Святая долго не приходила, но Зосима, не смыкая глаз, неустанно всматривался по направлению к пустыне, ожидая увидать то, чего так сильно желал. «Может быть, — думал старец, — я недостоин, чтобы она пришла ко мне, или она уже приходила раньше и, не нашедши меня, возвратилась обратно». От таких мыслей он прослезился, вздохнул и, возведши очи к небу, стал молиться: «Не лиши, Владыко, снова узреть то лицо, которое сподобил меня увидеть! Не дай мне уйти отсюда не успокоенным, под бременем грехов, обличающих меня!»
Тут ему на ум пришла другая мысль: «Если она и подойдет к Иордану, а лодки нет, как она переправится и придет ко мне, недостойному? Увы мне грешному, увы! Кто лишил меня счастья видеть ее?»
Так думал старец, а преподобная уже подошла к реке. Увидев ее, Зосима с радостью встал и возблагодарил Бога. Его еще мучила мысль, что она не может перейти Иордан, когда он увидел, что святая, озаряемая блеском луны, перекрестила крестным знамением реку, спустилась с берега на воду и пошла к нему по воде, как по твердой земле. Видя это, удивленный Зосима хотел ей поклониться, но святая, еще шествуя по воде, воспротивилась этому и воскликнула: «Что ты делаешь? Ведь ты священник и несешь Божественные Тайны!»
Старец послушался ее слов, а святая, вышедши на берег, попросила у него благословения. Объятый ужасом от дивного видения, он воскликнул: «Воистину Бог исполняет Свое обещание уподобить Себе спасающихся по мере сил своих! Слава Тебе, Христу Богу нашему, показавшему мне через рабу Свою, как я еще далек от совершенства!»
Потом святая попросила прочитать Символ веры и молитву Господню. По окончании молитвы, она причастилась Пречистых и Животворящих Христовых Тайн и по обычаю иноческому поцеловала старца, после чего вздохнула и со слезами воскликнула:
— Ныне отпущаеши рабу Твою, Владыко, по глаголу Твоему с миром, яко видеста очи мои спасение Твое (Лк.2:29—30).
Потом, обратись к Зосиме, святая сказала:
— Умоляю тебя, отче, не откажи исполнить еще одно мое желание: теперь иди в свой монастырь, а на следующий год приходи к тому же ручью, где ты прежде беседовал со мной; приходи ради Бога, и снова увидишь меня: так хочет Бог.
— Если бы было можно, — отвечал ей святой старец, — я хотел бы всегда следовать за тобой и видеть твое светлое лицо. Но прошу тебя, исполни мое, старца, желание: вкуси немного пищи, принесенной мною.
Тут он показал, что принес в корзине. Святая притронулась концами пальцев к пшенице, взяла три зерна и поднесши их к устам, сказала:
— Этого довольно: благодать пищи духовной, сохраняющей душу не оскверненной, насытит меня. Снова прошу тебя, святой отец, молись за меня Господу, поминая мое окаянство.
Старец поклонился ей до земли и просил ее молитв за церковь, за царей и за него самого. После этой слезной просьбы он простился с нею с рыданиями, не смея дальше удерживать ее. Если бы и хотел, он не имел силы остановить ее. Святая снова осенила крестным знамением Иордан и, как прежде, перешла как посуху через реку. А старец возвратился в обитель, волнуемый и радостью и страхом; он укорял себя в том, что не узнал имени преподобной, но надеялся узнать это в будущем году.
Прошел еще год. Зосима опять пошел в пустыню, исполняя монастырский обычай, и направился к тому месту, где имел дивное видение. Он прошел всю пустыню, по некоторым признакам узнал искомое место и стал внимательно вглядываться по сторонам, как опытный охотник, ищущий богатой добычи. Однако он не увидал никого, кто бы приближался к нему. Обливаясь слезами, он возвел очи к небу и стал молиться: «Господи, покажи мне Свое сокровище, никем не похищаемое, скрытое Тобою в пустыне, покажи мне святую праведницу, этого ангела во плоти, с коей не достоин сравниться весь мир!»
Произнося такую молитву, старец достиг места, где протекал ручей и, став на берегу, увидал к востоку преподобную, лежащую мертвой; руки у нее были сложены, как подобает у лежащих во гробу, лице обращено на восток. Быстро он приблизился к ней и припав к ногам ее, благоговейно облобызал и оросил их своими слезами. Долго он плакал; потом, прочитав положенные на погребение псалмы и молитвы, он стал думать, можно ли погребать тело преподобной, будет ли ей это угодно. Тут он увидел у головы блаженной такую надпись, начертанную на земле: «Погреби, авва Зосима, на этом месте тело смиренной Марии, отдай прах праху. Моли Бога за меня, скончавшуюся в месяце, по-египетски Фармуфий, по-римски апреле, в первый день, в ночь спасительных Страстей Христовых, по причащении Божественных Тайн[11]».
Прочитав надпись, старец прежде всего подумал, кто мог это начертать: святая, как она сама говорила, не умела писать. Но он очень был обрадован, что узнал имя преподобной. Кроме того, он узнал, что святая, причастившись на берегу Иордана, в один час достигла места своей кончины, куда он прошел после двадцати дней трудного пути, и тотчас предала душу Богу.
«Теперь, — подумал Зосима, — надо исполнить повеление святой, но как мне, окаянному, выкопать яму без всякого орудия в руках?»
Тут он увидел около себя брошенный в пустыне сук дерева, взял его и начал копать. Однако сухая земля не поддавалась усилиям старца, он обливался потом, но не мог ничего сделать. Горько вздохнул он из глубины души. Внезапно, подняв глаза, он увидел огромного льва, стоявшего у тела преподобной и лизавшего ее ноги. Ужаснулся старец при виде зверя, тем более, что он вспомнил слова святой, что она никогда не видела зверей. Он ознаменовал себя крестным знамением в уверенности, что сила почившей святой охранит его. Лев стал тихо приближаться к старцу, ласково, как бы с любовью, глядя на него. Тогда Зосима сказал зверю: «Великая подвижница повелела мне погрести ее тело, но я стар и не могу выкопать могилы; нет у меня и орудия для копания, а обитель далеко, не могу скоро принести его оттуда. Выкопай же ты когтями своими могилу, и я погребу тело преподобной».
Лев как будто понял эти слова и передними лапами выкопал яму, достаточную для погребения. Старец снова омочил слезами ноги преподобной, прося ее молитв за весь мир и покрыл ее тело землей. Святая была почти нагая — старая, изорванная одежда, которую ей бросил Зосима при первой встрече, едва прикрывала ее тело. Потом оба удалились: лев, тихий, как ягненок, вглубь пустыни, а Зосима в свою обитель, благословляя и прославляя Христа, Бога нашего.
Пришедши в монастырь, он, ничего не скрывая, что видел и слышал, рассказал всем инокам о преподобной Марии. Все удивлялись величию Божию и решили со страхом, верою и любовью почитать память преподобной и праздновать день ее преставления.
Игумен Иоанн, как о том передавала еще преподобная Мария авве Зосиме, нашел некоторые неисправности в монастыре и устранил их с Божьею помощью. А святой Зосима после долгой, почти во сто лет, жизни покончил свое земное существование и перешел к вечной жизни, к Богу[12]. Рассказ его о преподобной Марии иноки того монастыря устно передавали на общее поучение один другому, но письменно не излагали о подвигах святой.
А я, — прибавляет святой Софроний, — услышав рассказ, записал его. Не знаю, может быть, кто-либо другой, лучше осведомленный, уже написал житие преподобной, но и я, насколько мог, записал все, излагая одну истину. Бог, творящий дивные чудеса и щедро одаряющий обращающихся к Нему с верою, да наградит ищущих себе наставления в этой повести, слушающих, читающих и поусердствовавших записать ее, и да подаст им участь блаженной Марии вместе со всеми, когда-либо угодившими Богу своими благочестивыми мыслями и трудами.
Воздадим же и мы славу Богу, Царю вечному, и да подаст Он нам Свою милость в день судный ради Иисуса Христа, Господа нашего, Коему подобает всякая слава, честь, держава и поклонение со Отцем и Пресвятым и Животворящим Духом ныне, и всегда, и во все веки. Аминь[13].

Тропарь, глас 8:

В тебе, мати, известно спасеся еже по образу: приимши бо крест, последовала еси Христу, и деющи учила еси презирати убо плоть, преходит бо: прилежати же о души, вещи безсмертней, темже и со ангелы срадуется, преподобная Марие, дух твой.

Кондак, глас 4:

Греха мглы избежавши, покаяния светом озаривши твое сердце славная, пришла еси ко Христу: сего всенепорочную и святую матерь молитвенницу милостивную принесла еси. Отонудуже и прегрешений обрела еси оставление, и со ангелы присно срадуешися.

Святитель Димитрий Ростовский

21 марта 2007 года

[1] Святой Софроний, Патриарх Иерусалимский, жил в VII веке. Святой Софроний был светильником не только для Палестинской, но и для всей Восточной Церкви. Именно за свою святость Софроний и был избран во Иерусалимского Патриарха (в 634 г.). Он управлял Церковью 10 лет, ревностно защищая православное учение от еретиков-монофелитов. Ныне известные сочинения св. Софрония содержат в себе, иные — догматическое учение, другие писаны для назидания в благочестии, то в виде слов и повестей, то в виде песней. Святой Иоанн Дамаскин с похвалою отзывался о Софрониевом описании жития святой Марии Египетской. Не менее важны и другие сочинения св. Софрония, как то: объяснение на литургию, стихиры в предпразднество Рождества Христова, стихиры на водоосвящение в День Богоявления с молитвою и друг. — Память св. Софрония празднуется Церковью 11 марта.
[2] Ваиа — ветви пальмовые (Ин.12:13, Мк.11:8) Неделя ваий — иначе цветоносная или цветная — вербное воскресенье.
[3] Часы — так называются молитвословия, состоящие из трех псалмов, нескольких стихов и молитв, приноровленных к каждой четверти дня и к особенным обстоятельствам страданий Спасителя. — На шестом часе вспоминаются шествие Спасителя на пропятие, самое пропятие и крестные страдания.
[4] Авва — отец, наставник.
[5] Это было в начале VI века, когда уже прекратились гонения и утихли ереси, и Церковь христианская пользовалась миром и спокойствием.
[6] Локоть или лакоть — мера длины от локтя до конца среднего пальца, равная 10 1/2 вершкам.
[7] Брань — нападение, козни.
[8] Александрия — знаменитый город, основанный Александром Македонским на берегу Средиземного моря, при устье реки Нила. Александрия после Рима была первым городом в мире и служила центром торговли, промышленности и особенно языческой образованности, а в первые века христианства — рассадником христианского просвещения. В настоящее время Александрия принадлежит к числу укрепленнейших портовых городов и важнейших торговых пунктов при Средиземном море.
[9] Ливийцы — жители Ливии, провинции в Северной Африке.
[10] Эта икона, по сказанию русских летописей, впоследствии перенесена была в Константинопольский храм Софии.
[11] Преподобная Мария скончалась в 522 году.
[12] Преподобный Зосима преставился в первой половине VI века. Память его празднуется 4 апреля.
[13] Св. Православная Церковь установила в Великий пост воспоминать житие преподобной Марии Египетской. В четверг пятой седмицы Великого поста, на утрени, читается весь покаянный Великий канон св. Андрея Критского и 18 тропарей этого канона обращены к преподобной Марии (Мариино стояние).
http://www.pravoslavie.ru/put/3079.htm